Люба сглотнула слезы и громко сказала, перейдя на ты:
— Нет, Коля, давай утку сюда. Мой переносной унитаз. Круто, да?
— Люто! — согласился Николай.
— А удобно как! Мобильные услуги.
Николай с удивлением поглядел на Любу:
— Слушай, а ты молодец. Уважаю!
— Коля, смотри на дорогу, а то врежемся в лесовоз, — смутившись, посоветовала Люба.
«Не врежемся, — бросил джип. — А врежемся, так мало лесовозу не покажется».
«Ой-ей-ей, какие мы крутые, — пробурчала коляска. И тут же вскрикнула. — Люба, он ко мне пристает!»
Джип ржал и прибавлял скорости. А Люба прибавляла громкости магнитоле и небрежно, без робости и смущения, клала руками согнутую безжизненную ногу на другое колено.
— Я ОПЯТЬ набираю номер. Там снова снимают трубку: «Отдел культмассовой работы». Я снова говорю: «Разъединило. Я вас хочу пригласить на конкурс «Алло, мы ищем таланты-инвалиды!»
Люба болтала второй час. Николай слушал ее вдумчиво и серьезно, как покойник надгробные речи. И лишь время от времени одним и тем же словом — «порядок», меняя рывками и жимами интонации его содержание, давал оценку рассказанным Любой событиям.
Вообще-то внимание Николая объяснялось просто — он боялся пропустить в болтовне Любы момент, когда речь вновь пойдет о президенте. Но Люба этого не знала и наслаждалась интересом любимого мужчины к ее яркой личности.
— В трубке тишина, — заливалась она. — Потом слышу, девушка кому-то говорит: «Слушай, Юра, опять! Какая-то хулиганка». — «Матерится?» — «Нет. Издевается над антисоветчиной». — «Анекдоты про Брежнева рассказывает? Ржачные? Дай послушаю» — «Как же, анекдоты, размечтался. Клевещет, что культура у нас больная, парализованная с детства» — «Насчет детства, это не наш функционал, это в РОНО». — «Культмассовая работа, говорит, хромает на обе ноги. На конкурсе дворовых агитплощадок…» — «Дай-ка трубку, я сам переговорю».
— Девочка, назови свое имя, — Люба услышала молодой, опрятный и подтянутый мужской голос, это был работник отдела культмассовой работы Юрий Савельевич Готовченко. — Ты в какую школу ходишь?
— Я в школу хожу редко, — призналась Люба. — Потому что там для таких учащихся, как я, неприспособленно. Папа говорит, все не по уму.
— Что — все, девочка? — ласково, но строго, как советская мать, спросил Готовченко.
— Все чересчур узко, препятствия кругом. На историю не знаешь, как въехать. В литературу вход нормальный, так внутри не развернешься. А советское государство и право? Ступенек столько, что загремишь, пока доберешься. До звонка и не успеешь.
— Да, советское право дело такое, там без полбанки не разберешься, — рассеянно согласился Готовченко. — А загремишь, так от звонка до звонка.
— А химия? — не дослушала Люба.
— По этой статье «химия» не предусмотрена, никаких условно-досрочных, — гордясь знанием дела, разъяснил Готовченко.
— Но на конкурс «Алло, мы ищем таланты-инвалиды!» я все равно обязательно приду. Я в нем принимаю участие. И вы приходите, будем ждать!
— Подожди, девочка! — встрепенулся Готовченко. — В какую школу приходить? В историю — где не въехать? Номер, номер, назови!
— Номер два.
— Лариса, зафиксируй срочно: во второй школе историю КПСС извращают, по литературе вместо принципа соцреализма подпольно читают клеветнические произведения, — прикрыв трубку, скомандовал Готовченко. — Ты, кстати, когда мне «Один день…» вернешь? На одну ночь ведь брала. У меня на этого отщепенца целая очередь. Каллипигов первый в списке.
Вечером в сенях у Зефировых загремело. Затем в дверь для проформы стукнули официальным стуком, и в коридор мрачно, как работяга, пропивший зарплату, вошли директор школы номер два Гертруда Васильевна Гнедич, в долгом девичестве Комиссарова, и классный руководитель Мария Семеновна Блейман, по первому мужу Воробьева. Гертруда Васильевна была сурова, словно Брестская крепость, Мария Семеновна, наоборот, дышала взволнованно, и выглядела растерянно — упревши, как засватанная.
— Ваша дочь дома? — казенным тоном задала вопрос директор школы выглянувшей из комнаты Надежде Клавдиевне.
— Да, — недоуменно ответила Надежда Клавдиевна.
— Пригласите ее.
И словно град застучал по карнизу.
«Нога какая у гражданки тяжелая», — пожаловалась половица, на которую пришелся вес стелы Гертруды Васильевны.
— Люба! — позвала Надежда Клавдиевна. И взволнованно оглядела гостей. — Что-то случилось?
— Вот это мы сейчас и выясним, — надгробным голосом пообещала Гертруда Васильевна. — Для этого мы сюда и пришли. После своего рабочего дня, кстати.
— Здравствуйте, — поздоровалась выехавшая на порог своей комнаты Люба.
Гертруда Васильевна вывела глазами крутую арку, захватившую оба угла коридора. Выстроив невидимую, но тяжелую сводчатую конструкцию, она вновь утвердила взгляд на Любе.
— Скажи, пожалуйста, Зефирова, ты сегодня обращалась с телефонным звонком в отдел культмассовой работы районного комитета ВЛКСМ?
— Да. Я хотела…
