В тамбуре было зябко. Люба застегнула верхнюю пуговицу джинсовой куртки.
«Выдумала — в мае пешком ездить», — заворчала коляска.
Люба вытащила длинный металлический крюк из ушка в двери, тихо опустила вдоль стены. Крюк облегченно вздохнул и мгновенно уснул, повиснув вниз головой, как летучая мышь. Работенка у крюка — не позавидуешь. Попробуйте-ка сами уцепиться изнутри за ручку, ногой упереться в косяк и всю ночь крепко тянуть на себя дверь.
Люба привычным движением ловко преодолела высокий порог. За порогом звонко, как хор мальчиков, пели птицы. Это был тот короткий миг, когда мир чист — поливальные машины уже сшибли мусор в лопухи по обочинам и на тротуары, а дворники еще не вымели его назад на проезжую часть и под кусты. Кстати, если все время идти за поливальной машиной вдоль часовых поясов земли, то можно увидеть весь мир чистым. Впрочем, я отвлеклась.
Люба выехала на влажную дорогу. Дорога местами была колдобистой.
«Себе да любовницам своим, небось, кажинный год ямочный ремонт проводят, — забрюзжала коляска. — А простым коляскам — хрен с маслом».
«Колясочка, хватит, — попросила Люба, объезжая выбоину. — Путь к славе не может быть легким».
Они жили на окраине городка: несколько щитовых двухквартирных домов с огородами и палисадниками, продуктовый павильончик, пилорама, от которой круглый год разносился запах новогодней елки, бензозаправка с развевающимся флагом нефтяной компании да бетонный мостик через речку. И все. Дальше — шоссе. Знай себе, дуй без остановки до новой жизни. Прямиком и не сворачивая!
Люба легко крутила ободья колес, восторженно озирая картину утра, заманчивую, как реклама плазменного телевизора: еще не просохшее синее небо, изумрудное поле, пригорки, усыпанные цветками мать-мачехи и одуванчиков, желтыми, как конфеты-лимончики, лакомство Любиного детства. Люба раскусывала лимончик на две половинки, выгрызала кислую ярко-желтую серединку, а обсыпанные сахаром бледные скорлупки складывала на блюдце, вечером их съедал за чаем Геннадий Павлович.
«Озимые нынче какие дружные», — деловито произнесла коляска, оглядев зеленый ежик посевов, задорный, как у годовалого панка.
Жизнерадостный пейзаж не портил даже вид разрушенной фермы и заброшенных изб, просевших и сморщенных, как проросший к весне картофель — картину оживляла яркая поросль вездесущей крапивы.
«Зачем я дома сидела? — с радостным недоумением, возбужденной скороговоркой болтала Люба. — Давно надо было в певицы ехать! Чего тут сложного? Ничего тут такого сложного нет. Собралась, да поехала».
«По телевизору говорили, на федеральных трассах мафия на дорогах орудует, — докладывала Любе коляска. — Со всякого проезжающего дань требуют. Сто рублей с колеса!»
«Откуда ты знаешь, что сто?»
«Прикидываю. По рублю мало. По тысяче — лишку. Значит, по сто. Что же это, с меня четыреста рублей мафия проклятая затребует? Ну уж нет. За большие колеса я согласна рубликов десять отдать, раз порядок такой, а за малые — нет».
«Не волнуйся, я мафии песни свои спою, и она нас бесплатно пропустит».
«Как же, бесплатно! Да в Москве, говорят, даже уборные платные. По году, небось, уборные не выгребают… да какое, по году. По два! Да еще и деньги за нужду берут. Ой, нуж-да-а».
По шоссе мимо Любы проносились веселые горластые лесовозы с веселыми же водителями за рулем, и трудолюбивые молочные цистерны. Иногда лесовозы тормозили, шоферы выглядывали в открытое окошко и радостно кричали Любе, не требуется ли ей помощь: может, подвезти?
«Не соглашайся, Любушка, изнасилуют!» — сдавленно кричала коляска. И Люба отказывалась, но просто потому, что еще не насладилась тем, что едет в новую жизнь своими собственными силами!
— Сама-то куда едешь? — выкрикивали водители, и на лицах их не было печали.
— В Москву, — кивала головой в сторону горизонта Люба.
— Что делать?
— Петь. Я пою хорошо.
— А чего? — соглашались водители. — Правильно! Москва — большая. Там все поют, кому не лень. В метро только спустишься, уже песни кругом. Проживешь!
— Держи! — крикнул Любе один шофер и бросил ей на колени чупа-чупс.
Люба развернула слюдяную косынку и сунула леденец за щеку.
«Ты что? — закричала коляска. — Разве можно у чужих людей конфеты брать? Может она отравленная!»
Люба засмеялась:
«Ты прямо, как мама. Помнишь, как она вышла из магазина, а я с конфетой сижу?»
«Все помню, — драматически произнесла коляска. — Все! В этом-то и есть трагедия моей жизни».
Любе было пять лет. И Люба немножко запамятовала: Надежда Клавдиевна оставила коляску не у крыльца магазина, а закатила внутрь и пристроила возле хлебного отдела под плакатом «Хлеба к обеду в меру бери хлеб драгоценность им не сори». Именно так, без знаков препинания и был написан призыв. Когда Надежда Клавдиевна с кульком макарон и трехлитровой банкой березового сока вернулась за коляской, Люба была занята тем, что сосредоточенно отскребала остатки фантика и табачных крошек от липкой серой карамельки. Надежда Клавдиевна с криком «отдай маме каку!» выхватила конфету у Любы из рук, а на улице выбросила в канаву. Люба подняла вой.
