— Уничтожили? Жаль. В смысле, правильно, что уничтожили. Потому что увлечение такими какофониями, язык не поворачивается назвать их музыкальными произведениями, искривляет линию партии, ее принцип конкретно-исторического воспроизведения жизни в плане достижений критического реализма.
Каллипигов отпил из стакана воды, перевел дух и продолжил свою речь.
— Видел я, будучи в Италии, эту буржуазную эстетику. Стоит этакий опус — нагромождено металла, обломков. Скульптура! А, по-моему, наглядный пример деградации капиталистического способа производства. Этот, с позволения сказать скульптор, тоже, небось, ананасы ел, как ваш Северянин, в то время как итальянская мать не знала, чем накормить ребенка. Сначала шампанское, потом — сигареты, девочки. Так ведь, Юрий Савельич?
— Так, — вновь неохотно промямлил Готовченко.
— А потом такой комсомолец на субботник отказывается выходить, профсоюзные взносы не сдает. В общем, так, товарищ Сорокина, пока мы устно ставим вам на вид, учитывая вашу молодость и незрелость, но в будущем за ананасы на территории нашего района ответите по всей строгости!
В городок на берегу Белого озера профессор Маловицкий приехал с женой из Ленинграда — администрация педучилища, заславшая гонца-кадровика в тамошний университет, пообещала семье Маловицких, ютившихся с тремя дочками в сыром полуподвале, две полнометражные комнаты с прихожей в благоустроенном общежитии преподавателей.
— Дали комнату? — поинтересовалась Люба у Леонида Яковлевича, когда он с мягкой грустью поведал, как решили Маловицкие поехать поработать на время, а получилось — навсегда.
— Да. Я и сейчас в ней живу.
Жена Леонида Яковлевича скончалась, дочки уехали в столицы, звали отца, но он продолжал жить в комнате общежития преподавателей и каждое утро, прихрамывая и опираясь на клюшку, шел к своим ученикам — абитуриентам, студентам, детям вроде Любы.
— Любочка, не держи зла на Гертруду Васильевну и Марию Семеновну, — успокаивал он. — Подозреваю, впрочем, она не Блейман. Истинная Блейман не отказала бы ребенку, мечтающему сыграть на школьной сцене.
Авторитет Леонида Яковлевича в вопросах языкознания для города был непререкаем. Его неизменно вызывали в агитационный отдел райкома партии, когда возникал вопрос в правописании лозунга или стилистике призыва. Частенько, впрочем, Леонид Яковлевич с его гипертрофированными деликатностью и мягкостью выдавал чересчур уж интеллигентные лозунги и здравицы. «Извините, мы придем к победе коммунистического труда!» «Широкой, как воды реки Иордан, колонной на площадь выходят труженики райпищекомбината!» И тут уж не дремал завагитотделом. Однажды профессор Маловицкий разрешил филологический вопрос вообще громадного идеологического значения. Дело в том, что товарищ Каллипигов был вовсе не Каллипиговым. Нет, мама товарища Каллипигова не изменяла своему супругу. Просто фамилия его деда была Белоспинник. Что во времена революционных бурь звучало нарицательно. Кто-то второпях, не разобравшись, в текучке буден, мог принять фамилию деда за идеологический ярлык. «Кто у нас следующий?» — «Белоспинник» — «Расстрелять в двадцать четыре часа!» И дед решительно, по-революционному боевито отвергая все старое, и потому не печалясь о корнях предков, сменил Белоспинника на фамилию Краснозадов. Звучало, конечно, не так чтоб очень, но дед резонно рассудил, что Краснопередов будет очень уж многозначительно. Еще подумают, что он претендует занять место товарища комдива и мчаться впереди дивизии, прокладывая копытами дорогу в светлое завтра! Таким образом, будучи вторым секретарем райкома КПСС, товарищ Каллипигов значился в партбилете Краснозадовым. Когда же ему по секрету сообщили из области, что он со дня на день займет пост первого секретаря, Калипигов расстроился.
— Зинаида, — признался он вечером жене. — Я решил сменить фамилию.
— Правильно, — ответила Зинаида Петровна. — Я давно тебе говорила, что Краснозадов очень уж напоминает Казнокрадов.
— Тьфу, сплюнь! — возмутился Каллипигов.
— Что если твоя секретарша, эта легкомысленная дурочка, опечатается в документе? А с нее станется, у нее одни мужики на уме.
— Да? А мне клялась, что однолюб. В смысле, однолюбка.
— Оставь ее! Давай подумаем, какую фамилию ты возьмешь? Необходимо, чтобы она была созвучна старой. Чтоб смена произошла незаметно для широких масс.
— На ту же букву?
— Верно! На букву «К». И с приставкой «красный».
— Краснорожин? — предложил Каллипигов.
— Зинаида Краснорожина. Нет, не то.
— Красноруков? Красноглазов?
— Прекрасноглазов, может быть? Зинаида Прекрасноглазова. Звучит.
— Но ведь это на букву «П».
— Ах да, — вздохнула Зинаида Петровна.
— А что если — Красная-Площадь? Товарищ Красная-Площадь. Впечатляет? Торжественно и емко.
— Неплохо. Хотя… Представь, два раза в год по телевизору и радио будут сообщать «В цветах и кумачовом убранстве Красная площадь». И население каждый раз будет думать, что ты умер. А я буду ломать голову: умер или нет?
— Сплюнь! Тьфу-тьфу-тьфу.
