Через десять дней Надежда Клавдиевна пробралась в отделение, чтобы помыть Любе волосы. Когда Люба уже сидела на кровати с замотанной в вафельное полотенце головой, в палату вошла санитарка с огромной рыжей клизмой.
Люба скатилась на пол и забилась под кровать. Санитарка принялась вытаскивать ее из-под кровати, тягая за тощую ногу. Люба рыдала и держалась за ножки. Надежда Клавдиевна со слезами упала на четвереньки и принялась умолять:
— Доченька, миленькая, надо! Потерпи! Папа тебе гармошку купит.
— Не хочу гармошку!
Санитарка рывком опрокинула кроватку и воткнула Любе клизму.
— Что вы творите, ей же больно! — завопила Надежда Клавдиевна.
— Уйдите, мамаша, не мешайте работать.
Надежда Клавдиевна ринулась в ординаторскую:
— Что хотите со мной делайте, я останусь с ребенком на ночь!
Врач нахмурилась. Молча перелистала чью-то карточку.
— Хорошо, оставайтесь. Только на одну ночь.
Утром медсестра написала Любе йодом вдоль руки от локтя до ладони: Зефирова.
— Чтоб твой батька, не жаловался, что ребенка перепутали.
А через неделю Люба с восторгом смотрела на себя в зеркало большими серо — зелеными глазами.
— Красавица моя! — сказал Геннадий Павлович.
И вытащил из шкафа новую маленькую гармонь.
Традиция задабривать дочь подарками после каждого контакта с медициной, держалась до того дня, когда Любе исполнилось шестнадцать лет. В день своего совершеннолетия Люба наотрез отказалась ехать к очередному целителю: хватит, все это бессмысленно, я буду жить такой, какой родилась. Надежда Клавдиевна и Геннадий Павлович виновато переглянулись. Собственно, лишь чувство вины перед Любой и заставляло их ездить по стране к целителям, травникам, костоправам и пасторам. Бессчетное количество раз Надежда Клавдиевна и Геннадий Павлович вносили Любу на руках в деревенские избы, в кельи монастырей, в битком набитые концертные залы телепатов и биоэнергетиков. В доме Зефировых на столах, подоконниках и полках не было места от заряженных вещей и талисманов: к ногам Любы прикладывали то коровье масло, «намоленное» бабкой, то тряпку, заговоренную дедом-отшельником. Уповали Зефировы и на официальную медицину: Любе подрезали сухожилия, на месяцы заковывали в корсет. Но решение прекратить изнуряющие силы и кошелек Зефировых поездки Люба приняла после визита в Петербург к заокеанскому пастору.
Пастор принимал в комнате огромной коммунальной квартиры, запутанной, как тяжба о разделе имущества. Он долго читал на иностранном языке отрывки из некой внушительной книги. А потом рывком, так что Надежда Клавдиевна вздрогнула, сдернул Любу с коляски и истово закричал на ломаном русском:
— Идьи, девоч-чка! Ты можешь ходить!
Люба зашаталась и рухнула на пахнущего дезодорантом пастора, увлекая его за собой на истертый паркетный пол. Лежа на священнослужителе, Люба и приняла решение прекратить попытки стать такой, как все.
Эту историю Люба почему-то вспомнила сейчас, когда лежала рядом с Николаем. Он рассеянно выслушал Любу, издал вежливые смешки, помолчал и, наконец, осторожно задал вопрос, ради которого, собственно, и лежал в этой вонючей комнате на омерзительной кровати:
— Слушай, все хотел тебя спросить.
— О чем?
— Как тебе царь наш показался?
Люба недоуменно повращала глазами по серому потолку.
— Мне?
— Ну! Ты же его видела в Кремле?
Люба вспомнила программу «Время».
— Видела, конечно.
— И как тебе впечатление? С бизнесом порядок будет, в конце концов?
— С бизнесом — да, — почему-то твердо сказал Люба.
Николай с облегчением вздохнул.
В силу ограниченности движения и скромного достатка семьи Зефировых, Люба часто смотрела государственное телевидение, что отразилось на ее мышлении в части политики федеральных властей. Но, собравшись с мыслями, Люба, хоть и наивными словами, высказала свое упрямое девичье мнение:
— Все вокруг власти так лебезят. В рот смотрят. За критику благодарят. Не хотят ничего неприятного сообщать, вдруг, думают, гонца с плохой новостью казнят. Послушаешь: пенсии растут, урожай небывалый, очередной кризис преодолели, тишь да гладь, экономика на подъеме!
После этого простодушного политического анализа она примолкла.
— Эх! — расстроился Николай. — Так я и думал. До чего ж страна холуйская! Каждый только о своей заднице думает. Хоть бы кто за столом осмелился в глаза про бардак сказать! Газетки, небось, подкладывают какие нужно, в одном экземпляре, аналитику сраную, липовые опросы населения.
— Ты что? — поразилась Люба, в силу некоторой недоразвитости верившая в телевизионные новости. — Так бывает?
— Ха! — сказал Николай. — Но на вид-то гарант тебе как показался?
— Вроде ничего на вид, — сообщила Люба.
— Ты его еще увидишь? — между прочим спросил Николай.
Люба подумала. Вспомнила, что на кухне у Сталины Ильясовны стоял телевизор.
— Увижу, конечно, — подтвердила она.
— А когда? — осторожно поинтересовался Николай.
— На этой неделе точно.
Глаза у Николая загорелись.
— Любовь!.. — весело сказал он. — Любовь, как же ты удачно на меня свалилась.
Люба затрепетала.
«Тьфу!» — сказала в сердцах коляска.
