— Дедуля… — Решив, что пришло время, достаю из кармана свою выписку. — Я сходила в архив, взяла свою выписку, а там… почти ничего не написано.
Кирел бросает спокойный взгляд на официальную бумагу, но в руки не берет. Растопив печь, он выкладывает тесто в форму.
— Теперь укладывай яблоки, — велит.
Шарлотка… Ничего необычного не происходит, Кирел всю жизнь кормил меня шарлоткой, но теперь я невольно вспоминаю шарлотку Сокура. Как он одним пальцем пододвигал ее ко мне поближе и его взгляд при этом.
Кусаю губы, собирая себя во что-то хотя бы относительно твердое.
— Потом взяла выписку на маму… — выкладываю следующую бумагу и тычу пальцем. — Смотри! Я не значусь среди ее детей. Почему? Я не родная? — решительно спрашиваю.
Кирел улыбается в подбородок.
— Ох, неразумное дитя, что ты себе напридумывала? — смешливый тон привычно развеивает страхи, заставляя меня с надеждой заморгать. — Ты старшая дочь своего отца, ты с ног до головы его дочь и дочь своей матери. Не сомневайся. Я знаю твою родословную лет на пятьсот вниз…
Он помогает мне с яблоками, потому что сейчас у меня самые медленные пальцы.
— Родилась ты второй — после Демиса. Прекрасно помню, как он ревел басом, а ты — едва-едва. Что говорить, я тогда и сам поплакал, — дедуля подслеповато щурит глаза, тепло улыбаясь воспоминаниям. — А не видишь себя в выписке, потому что у тебя не тот уровень доступа.
Такого ответа я не ожидаю, поэтому временно теряюсь.
— Уровень? Но у меня шестой… Какой еще нужен?!
— Выше, — Кирел небрежно пожимает плечами. — Что тебя удивляет, дитя? Ты пошла тайной тропой, секретным путем… Знаешь ли, не всем дозволяются такие передвижения. И знать о них могут немногие.
Не зная, что и сказать, хлопаю глазами. Вот оно что… Значит… Значит… Сок был у озера и тоже засекречен… Вот поэтому только пять строчек!
— Получается, у Рея теперь тоже секретность?
— Ага! — легко сообщает Кирел.
Он долго ставит пирог в печь, шумит и шаркает круглой глиняной формой, затем снова поворачивается ко мне — уже с виноватой улыбкой.
— Ты прости меня. Не было иного пути. Главное, что у тебя получилось. Что бы ты себе не думала — получилось.
— Но я же нарушила ненарушаемые правила… Почему я вернулась?
— Ненарушаемые правила… Хм. Насчет того, что нельзя пользоваться Силой — я схитрил, — Кирел признается легко. — Боялся, что ты ненароком навредишь себе, потопишь кого-нибудь или сожжешь… Нестабильная ты была, вот и запретил.
И тут Сок был прав…
Я не замечаю, как намертво вцепляюсь руками в края столешницы. Кирел тем временем протирает ее чистой тряпицей, спокойно отвечая на мои сбивчивые вопросы.
— А не рассказывать никому?!
— Вот это правило действительно ненарушаемое…
— Но я же нарушила! Рассказала Сокуру!
— Ему… Ему было можно.
— Почему? Что в нем такого особенного?
— Ничего, милая. Совсем ничего.
— Что это значит? Что с ним стало? Ты же знаешь, дедуля? Скажи… Я хочу знать, не могу не знать…
Яблочный сок змеей шипит на меня из печки. Кирел пожимает плечами. Умоляюще слежу за ним.
Убрав тряпку, дедуля поднимает на меня глаза. Они у него мутно-голубые, прозрачные, ласковые. И грустные, и счастливые. А еще, кажется, виноватые. Никогда не понимала по глазам.
— Пока готовится, давай подождем снаружи, — предлагает он. — Хороший сегодня день, Марта… Видишь какое небо? А воздух — особенный? Чувствуешь?
Мне категорически не до неба и не до воздуха, даже не до пирога. Я без интереса бросаю взгляд за окно и не вижу ничего хорошего. Небо затягивает непролазными седыми тучами. Было бы голубое, я еще могла бы согласиться. Поэтому сейчас я
Мы снова выходим в сад. Там два кресла рядом друг с другом. Кирел с кряхтением опускается на одно, я сажусь рядом.
— Сокур… — осторожно напоминаю, нетерпеливо наблюдая, как Кирел долго смотрит вверх, кажется, забыв, о чем мы говорили. Заставляю себя не выпалить имя, а простелить его аккуратной дорожкой.
— Сокур? А, да… — произносит он за мной с улыбкой, не отрываясь от созерцания совершенно неинтересной седой тучи. — Я почти забыл это имя. Много, слишком много времени прошло… Он ловкий был, да, ловкий… Рыжий, бесстыжий… Знала бы ты, что он думал, делал… Бесстыдник. Шалопай… Такого только казнить…
Ветер мерно колышет оставшиеся на ветках листья. Мне стоит большого труда, чтобы не начать расспрашивать. Знаю, что Кирелу надо всего лишь позволить вспоминать.
— Его в озере ранили… Повезло, чуть повыше сердца. Яд ерундовый… Озеро не приняло его тогда. А в плен взяли…
Не удерживаюсь, всхлипываю, со страхом ожидая слово «умер».
— И?! Он выжил или…?
— Выжил… Вывернулся, сбежал. На нем все зарастало всегда очень быстро… Он же Змей из пробужденных, с регенерацией…
Опять прошедшее время. Слезы катятся без остановки, как будто из глаз забили два ручейка. Из носа тоже потекло. В груди сжимается снова — больно-больно.
Сокур, Сокур… Милый мой…
— У него все хорошо… было? Семья? Жизнь…?
Звук доносится словно из-под толщи того самого безжалостного озера.
