На обороте ровный почерк меняется на неровный. Это приписка.
Утром приходит весть о смерти великого мага Кирела*.
Через окно в комнату медленно заглядывает первый солнечный луч. Рассвет… Раньше рассветы были для меня лишь ежедневным природным явлением, только солнцем, которое поднимается из-за горизонта каждый день. Теперь же я думаю о Сокуре, которого освещает золотой луч. О глазах, так похожих в тот момент на драгоценные камни.
Я смотрю на перстень Кирела, на золотисто-оранжевый камень, со странными вкраплениями-полосами в глубине. Теперь я не расстаюсь ни с ним, ни с письмом. Лежа в кровати, я поворачиваюсь на бок и кладу перстень напротив, камнем на себя, так, чтобы на него попадали первые лучи. Если сощуриться, кажется, что я вижу яркий глаз Сокура, как тогда в камере. Между нами снова толстая стена, только теперь не из камня, а из времени. Сто сорок лет, год придавливает год. Сокур смотрит на меня, не моргая. Его письмо драгоценностью лежит под подушкой, сохраненное между страниц книги. Я выучила каждую букву, хвостик каждой буквы. Бумага вибрирует его дыханием, дышит его словами, говорит его голосом, стучит его сердцем. Я чувствую его рядом. Тоже не отрываю взгляда.
Мы не молчим. Я много что ему говорю, а он много что говорит мне.
— Не предполагала, что буду скучать по тюрьме, — шепчу перстню. — Это смешно?
Знаю, он бы улыбнулся, потому что очень смешно скучать по тюрьме. Я выдумываю его ответы. Сокур предлагает простое решение — совершить что-нибудь, чтобы точно попасть за решетку. Все варианты возмутительны.
— Представляешь, ты умер.
Он усмехается, я тоже. «Сокур умер» — явная ложь, даже для меня, хотя я лично была на церемонии прощания с Кирелом, стояла в белой мантии, смотрела как серый пепел подхватывает ветер. Но Змей Сокур не умер, вместо него умер маг Кирел, а Сокур ухитрился навсегда остаться бессмертным.
— Ты обманщик.
С этим утверждением он не спорит.
— Ты отправил меня в такой путь одну!
Парирует, что знал о том, что я благополучно доберусь, а после встречу уже известных троих, один из которых мой родственник, а второй — почти брат. За третьего искренне просит прощения.
— Ты будешь поступать очень жестоко, когда станешь магом!
Отвечает, что только не со спасительницей. И добавляет, что готов по утрам ставить мир на колени, а вечером — вставать на них передо мной. Я в ответ обвинительно рассказываю, как один расчетливый верховный маг обманул моего отца с дикой Силой, чуть не порешил обоих родителей в Эгиде. Он смеется и спрашивает, серьезно ли я обвиняю его за будущие проступки.
— Ты бился с моим отцом на дуэли! Как ты мог? — поминутно вопрошаю.
Сокур смущенно улыбается, но все же просит назвать конкретное число жертв своих злодеяний. Когда я затрудняюсь с ответом, утверждает, что иначе родители друг на друга и не посмотрели бы. И вообще, все это делал не он, ведь он еще не маг, не Кирел и не верховный. Но я уже знаю, что Сок с возрастом перейдет на другой уровень махинаций, гораздо выше. Я ругаю его, хочу ругать.
— Без меня ты совсем распоясался!
В ответ Сок покорно соглашается быть более подпоясанным, но только при мне. С этим камнем невозможно разговаривать, но я все равно спрашиваю еще.
— Как ты справился?
— Ты не жалел?
— Я глупая?
— Ты ненавидишь меня?
— Потом — ненавидел?
— Сколько ты любил? Может только миг, когда писал? Может только год?
Солнечные грани поблескивают в ответ. Сокур молчит. Теперь уже память моим голосом напоминает, что Кирел никогда не женился. Какого временного доказательства я еще хочу?
Если Сокур сошел с ума, то я схожу с ума тоже. Здесь, сейчас, уже несколько дней как — и не проходит.
Слышу шорох за дверью. Прислушиваюсь несколько секунд и понимаю — отец. Соскакиваю с кровати, бегу в коридор. Я уже несколько дней поджидаю отца.
— Папа…
