Перечитываю раз, второй третий… Новое письмо растворяется в сознании, оставляя сладко-горькое послевкусие. С трепетом целую подпись и снова читаю. А затем еще раз.
Смотрю на дату.
Сто сорок лет назад… Через месяц после того, как мы прыгнули в озеро.
Сок знал, что для меня важно разрешение отца, просил его… Отец предпочел запереть его слова, не собирался показывать. Я улыбаюсь, я хмурюсь, я тоскую, я горжусь, я чувствую гнев, я понимаю, я счастлива, я несчастна…
А где приложение…? Перевожу влажные глаза на папку и замечаю что-то белое в сгибе. Трогаю пальцем и тут же отдергиваю руку.
В сгибе папки лежит длинный загнутый змеиный клык.
Он его вырвал.
С отцом мы ссоримся в тот же день. Начинаю я — когда он возвращается, молча демонстрирую ту самую черную папку. Я забрала письмо с клыком себе, боясь, что отец от него избавится.
Папа в ответ жестом приглашает меня в кабинет и сразу начинает с повышенного тона.
— Ты рылась в моих бумагах?
Не обращаю внимания на обвинение, потому что у меня есть свое.
— Ты мне соврал?
Папа вдруг без предисловий взрывается.
— Какая разница, Марта? Какая разница? Зачем тебе было читать? Все в прошлом! УЖЕ в прошлом! Ты знаешь, кто он?! Знаешь ведь?
Мне нечего скрывать.
— Знаю!
— Он специально сказал тебе. Ему ТАК И БЫЛО НУЖНО, пойми, глупая! Кирел всегда рассчитывает на годы, рассчитывает, как не всем драконам под силу, а тебе — тем более! Это расчет, можешь быть уверена.
Воздух раскаляется от его гнева за несколько мгновений. Я понимаю, что отец копил и сдерживал чувства не один день. Стараюсь остаться спокойной, хотя во мне тоже вспыхивает — и обида, и гнев. Папу уже не остановить.
— Он все подстроил, Марта! Еще до твоего рождения… Да ты такого размаха даже представить не можешь! Я был нужен ему как средство… А ты — инструмент предсказания, познания, возвышения… Только инструмент! Инструмент!
Он с такой силой врезает кулаком по закрытой двери шкафа для бумаг, что тот долго и мелко трясется.
Не понимаю, не успеваю понять, почему отец сердится. Кирел сделал его верховным магом, самого Кирела уже нет. Даже Сокура нет, только два письма и клык. Я точно не знаю, почему мы спорим, но чувствую такое возмущение и желание добиться справедливости, что не задумываюсь.
— О каком расчете речь? — я сдерживаю голос, грозящий сорваться. — Сок написал, потому что знал, что мне нужно твое одобрение. Он поклялся на клыке… Ты прекрасно знаешь, что это родовая клятва не…
— Он перестанет быть змеем!
— Когда клялся — не переставал!
— Он не перед чем не останавливается!
— Когда любят, так бывает!
— Любит?! Кирел?! Ха! Ты видишь то, что хочешь ви…
— Сокур, папа! Сокур!
Через несколько фраз мое напускное спокойствие разлетается вдребезги. У нас больше не разговор, а сражение. Потолок подбрасывает, у виска с жужжанием проносятся стрелы, около ступней ахают огромные огненные ядра, отравленные лезвия со свистом рубят воздух. Стол едва стоит на ножках, массивное кресло пытается отодвинуться, потому что обычно сдержанный отец сжимает кулаки, скалит зубы и бешено сверкает глазами. Обычно покорная отцу я вскипаю, машу руками. Наши голоса грохочут по притихшим поверхностям.
— Он любит меня!
