Марта отрицательно качает головой и неожиданно проявляет в ладони боевой заряд искр. Он только напоминает боевой — в действительности, Марта совершенно не умеет драться. Она стоит передо мной бледная, маленькая, растерянная, смотрит испуганным зверьком. Сердце резко сжимается — дочь не должна смотреть так на отца.
Сферу в ее руке можно отбить одним движением. Но я ощущаю одно — собственное бессилие. Если она, то я… Нет, не смогу.
— Огонек…
Новый шаг.
— Не надо, папа, — предупреждает она, отступая. Голос опять срывается. — Не надо. Он ждет меня. Я должна прийти к нему. Не надо, папочка…
Мы довели ее до отчаяния. Нет, не мы. Я.
Я вижу дочь будто впервые. Она выросла… Она так похожа на Берту, которая нападала на всесильного верховного мага, защищая будущего мужа. Сколько ей было? Как и Марте, двадцать… У нее глаза матери.
Руки опускаются… Чувствую, как же невероятно устал за этот год. Видит Порядок, я слишком слаб для такого испытания. Я достаточно силен, чтобы бороться с законом, с любой из стихий, если надо со всем родом, с любым из родов. Но, как и чем я должен побеждать собственную дочь?
— Убери… — выдыхаю и жестом показываю ей опустить руку. — Не бойся… Я не… Хорошо. Я не буду тебя удерживать. Можешь хотя бы… Попрощаться?
Сам не знаю, говорю ли правду. Просто говорю и раскрываю руки.
Марта недоверчиво смотрит на меня несколько мгновений, а затем срывается с места, бежит навстречу и олененком всхлипывает в мое плечо. Заключаю ее в объятия, жмурюсь, что есть сил, сдерживая и не сдерживая накатывающие слезы. Мой наивный, доверчивый огонек… Задней мыслью еще думаю унести ее домой силой. А Марта даже не подозревает, как подрывает мою решимость бессильным: «Папа… Папа. Папочка…»
За что мне это…
Самая слабенькая, самая маленькая, самая нерешительная из моих детей. Я видел их всех с рождения. Демис деятелен и серьёзен, за напористых близняшек я волнуюсь меньше, чем за их избранников; уверен, что верткий Андрос не пропадет, а Марта… Ее чудом спасли при родах и вот недавно. Сколько раз я должен прощаться с ней? Опять?
— Ты уверена? Уверена? Скажи, что хорошо подумала.
О, земной огонь, я уже сдался. Молюсь, что она хотя бы уверена. Хотя бы это!
— Конечно, подумала… Конечно, не уверена! — она всхлипывает, попеременно то пробуждая, то снова убивая остатки надежд. — Я не могу его забыть, не могу. Я пыталась, но… Он не забываем… Он в крови, понимаешь? Я должна, папа…
Речь обрывиста, слова несуразны — она не может объяснить. Не требую большего, потому что и сам не мог объяснить, как однажды полюбил Берту. Вместо слов говорят действия, дрожащие плечи, и решимость.
— Мне трудно с этим смириться… — с трудом отвечаю.
Марта рыдает, что понимает, что любит меня, маму, всех. И его. Она обещает писать, а я отмечаю, она уже задумала писать. Понимаю, дело безнадежно.
Домой дочь я всё же возвращаю, но только для того, чтобы она попрощалась со всеми.
— Мама, мамочка…
Навсегда запоминаю ее голос, слезы, а затем слезы Берты. Даже после того, как все кончено, я не уверен, потому что не могу… Не могу быть уверен!
Ее голос все еще звучит в голове. Выписка приговором лежит на моем столе.
Остановившись на краю площади Аспина, я верчу головой, одновременно пытаясь справиться с мелкой дрожью. Коварно подкараулив у площади, она злорадно пользуется моментом, чтобы пройтись по коже самой жесткой теркой. Я шла почти месяц и пришла… куда-то. Не знаю какой год, но вижу, что черное лобное место еще есть, а булочной с моим именем не видно.
Небо… Как страшно-то!
Получилось? Да? Нет?
