Лысый коротышка в белом и высоченная чувиха, похожая на породистую лошадь… Папарацци, болтавшийся на улице Крочифери, не сомневался, что парочка, спускавшаяся сейчас по широкой лестнице Алесси под охраной классического американского bodyguard'а, и есть те, кого он давно караулил. Он начал щелкать фотоаппаратом в тот момент, когда Грета, которой причиняла неудобство металлическая пластинка в бюстгальтере, решила поправить свои обалденные груди. И тут же со всех сторон застрекотали фотокамеры, замелькали фотовспышки.
Ну Чеккароли, ну расстарался! Фрэнк чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Вокруг него суетились фотографы, он шел в элегантном костюме под руку с телкой экстра-класса, рядом шагал bodyguard. Он вдруг ощутил себя Бобом Де Ниро – ни больше ни меньше! В его памяти всплыл «Сараго» – ресторан, где он, Фрэнк, служил метрдотелем, а Кармине Куальяруоло кадрил стриптизерш. В те времена Кармине частенько звонил Джеймсу Филогамо, автомеханику, у которого был классный фотоаппарат, и просил прийти в ресторан.
Он утверждал, что стриптизерши ни от чего так не тащатся, как от фотографирования со вспышкой. Им сразу кажется, что они попали в высшее общество, и в результате они делают тебе blow jobs с офигительной страстью. Кармине было наплевать, заряжен фотоаппарат пленкой или нет. «На фига мне фотографии, – говорил он, – с меня достаточно, что твоя вспышка помогает мне поиметь любую кралю!» Впрочем, в аппарате Джеймса всегда имелась пленка. Он знал, что девки доставали Кармине звонками, так им хотелось увидеть свои фотки в газете. Кармине и правда звонил своим дружкам из отдела рекламы «Нью-Йорк дейли ньюс», в которой публиковались advertisements его сети прачечных, и договаривался с ними о заметке. Фотографии, запечатлевшие его в окружении девиц, он прилагал. Порой на снимке оказывался и Фрэнк: то он с подносом spigola al sale в руках шествовал по залу, то стоял на стреме, пока Кармине раздвигал ляжки какой-нибудь шлюхе. Однажды они даже затащили Фрэнка в nightclub. Сохранилось фото, на котором Фрэнк, развалившись на диване, наливает шампанское в бокал Кармине, сидящему в обнимку с Линдой, классной телкой, только что прибывшей из Сан-Джорджио, причем складывается такое впечатление, что Фрэнк наливает шампанское себе.
А теперь! ликовал про себя Фрэнк. Вот я чего достиг!
Чтобы не перевозбудиться, он прибегнул к испытанному с детства средству – заставил себя думать о какой-нибудь пакости.
Что за дерьмо этот мост Каттера! Какой это на хрен bridg? Он и на bridg-mo не похож! Скорее уж на канализационный коллектор. Подумаешь, висит себе в воздухе коридор, да к тому же тебя еще туда не пускают. Стоишь под ним как дурак и думаешь: что в нем интересного, на что тут глазеть и какого фига я здесь делаю?
– Look at it![65] – не переставая улыбаться фотографам, обратилась к нему Грета. – Здесь Дзеффирелли снял одну из своих самых красивых сцен!
Грете хотелось выглядеть веселой и счастливой, и она на самом деле весело смеялась, однако чувствовала, что для полного счастья ей чего-то не хватает. Камерон как-то сказала ей: когда находишься в center of things, где не ты неприкаянно вращаешься вокруг мира, а сияющий мир вращается вокруг тебя, на тебя порой наваливается такая смертельная усталость, что все тебе кажется чужим и далеким, даже твой любимый и твои родители.
Грета смотрела на Фрэнка, который озирал bridge – тот самый, что вовсе и не мост, и понимала, что что-то идет не так. Конечно, если вглядеться в профиль Фрэнка, да, скорее всего, и в профиль любого другого существа мужского пола, наверняка покажется, что что-то не так. Интересно, часто ли женщины вглядываются в профиль мужчины, которому отдали свое сердце? И возникает ли у них при этом крайне неприятное чувство, заставляющее думать: неужели это тот самый человек, которого я люблю? А потом он поворачивается к тебе анфас, и все становится на свои места.
Грета переместила взгляд и посмотрела на Фрэнка анфас. Damn, он все равно оставался чужим.
Грета уже открыла рот, чтобы сказать «It's wonderful,[66] Фрэнк!», или «Nice!», или еще какую-нибудь глупость в этом же роде, что-нибудь такое, что она привыкла говорить, когда решительно не знала, что сказать.
