– Ник, Ник! – не унимался Тони. – Давай скорее к нам! Заходи!
Ник, молясь про себя, чтобы никто из участников вечеринки не заметил, на кого он похож, ускорил шаг.
– Спасибо, Тони, – крикнул он соседу. – Вижу, что у тебя барбекю, но, извини, никак не могу. У меня… Нет, правда, мне срочно нужно позвонить, срочнее не бывает. Прости, Тони.
Тони разочарованно застыл с вилкой в руке.
Он огорчился и встревожился.
Ник впервые отказался от приглашения.
Действительно, впервые.
Он не должен был так поступать с Тони.
Дядя Сал пристально взглянул сначала на Валентину, а затем на Тони. И кивнул головой.
Всем известно: если дядя Сал кивает головой, ничего хорошего не жди.
– Хорошо воспитан, значит… Я же говорил (никогда он этого не говорил), он – сноб, – вынес приговор дядя Сал.
Казалось бы, просто слово, сказанное вскользь, просто частное мнение, которым один родственник делится с другим. Но для дяди Сала слово
Дядя Сал замолчал. По его лицу было видно, что он сейчас спорит сам с собой, во власти каких-то сомнений. Но вот он решительно встряхнул головой, словно отгоняя их, и еще категоричнее повторил: «СНОБ».
Ник подошел к двери своего дома.
– Черт, – сказал он, – чертчертчерт. – Надо достать ключи, а для этого придется залезть в карман брюк, но рука вся в крови. Он еще раз чертыхнулся, сплюнул и зашарил липкой рукой в кармане.
Щелкнул замок.
Ник ввалился внутрь, захлопнул дверь у себя за спиной и, не зажигая света, начал раздеваться. На одной ноге, с которой свешивалась неснятая штанина, доскакал до стиральной машины и покидал в нее всю одежду.
И принялся крутить ручку настройки, устанавливая нужную программу.
Улица Этны, ведущая прямо к вулкану, напоминает след от удара бичом, перпендикуляром разрубающий весь город. Если вы подниметесь по ней почти до самой середины, с правой стороны откроется сумрачный переулок, в который солнце, кажется, не заглядывает никогда. Он соединяет улицу Этны с площадью Карло Альберто. Площадь по утрам заполнена рыночными торговцами и покупателями, а вечерами, напротив, безлюдна и едва освещена красноватым и каким-то призрачным светом. Несколькими сотнями метров дальше в пивнушках всю ночь напролет бурлит жизнь, но сюда ее отзвуки не доходят. Разве что кучка подвыпивших студентов, нетвердо стоящих на ногах, нет-нет да и забредет сюда по дороге домой, и тогда тишину застывшей в безмолвии площади нарушают их голоса. Электрический свет, отражаясь от промытых дождем тротуаров и ручейков, рожденных октябрьской непогодой, проникает в переулок. Это время, когда на закате дня люди с удовольствием натягивают шерстяные свитера.
Один из баров еще не закрылся. За пластиковым столом, наклонившись к дяде Миммо,[3] сидели четверо пожилых мужчин.
В этом квартале у дяди Миммо своя лавка. Прозвище Миммо он получил так давно, что уже никто и не помнил почему.
– Бляяяя… – Нуччо едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. – Бляяяя… Видал я, как людей убивают, но чтобы тааак!
Туччо сидел за рулем битого «мерседеса», несущегося на полной скорости.
– Чего ржешь, козел? – спросил он Нуччо.
– Кто? Я? Тебе показалось, – ответил Нуччо, изображая возмущение. – Не, в натуре, ты видал, как у него башка взорвалась? Какого хера с ней могло случиться, с этой башкой? Лопнула от давления воздуха, что ли? – И он снова заржал.
Туччо посмотрел на него.
Его лицо оставалось серьезным.
Беседа за столом в баре, кажется, иссякла, и Козимо уже открыл было рот, чтобы сказать: «Ну что, братцы, отчаливаем?» – как вдруг дядя Миммо его опередил. «Если б я сказал бригадиру про арбалет, может, тогда он был бы еще жив», – проговорил он через силу, словно выдавливая из себя нечто терзающее его душу и не оставляющее в покое.
– Арбалет? – удивленно переспросил один.
– Какой арбалет? – не удержался второй.
Разговор снова оживился.
Дядя Миммо в своей лавке торговал туалетным мылом, зубной пастой, вениками, кухонными полотенцами, кремом для обуви, губками, кремом для бритья и лезвиями, отбеливателями, дезодорантами, фильтрами для воды и еще целой кучей всевозможных чистящих и моющих средств. Еще он продавал некоторые марки одеколона, лосьонов после бритья и, разумеется, ДДТ и ФЛИТ.
Тури, бармен в заведении Козимо, шутил, что в лавке дяди Миммо водятся особо жизнестойкие мухи – раз уж они ухитрились вывестись среди всей этой химии, значит, сделались бессмертными.
