Я вдруг понимаю, что совсем не хочу сухариков, хотя пакет уже открыл. Всё та же бабка, идущая впереди нас, вздрогнула от звука раскрывшегося пакета — звук как маленькая бомбочка. Ого! Бабка слышит хорошо, так везёт в её древнем возрасте не всем.
Дождь теперь под ногами. В виде грязи. Но мы идём по асфальтовым дорожкам, сворачиваем вниз, направо, вниз и вниз. Архитектор машет мне рукой.
— Я к нему, Катюш. У нас долгий разговор намечается.
— То есть: я не нужна? А почему ты мне не сказал, что едешь к нему?
— Потому что я сам не знал.
Катюша раньше бы пошутила, поглумилась бы. Но сейчас она привыкла к моим странностям, она топчется, переминается, джинсы внизу мокрые:
— Я же буду мешать… Я же не мешаю тебе, да, Тём?
Она знала, что мешает мне, но знала, что я привык, что она мешает, что мне вне школы всё равно: рядом она или нет. Быть рядом — её выбор, её желание. Я не запрещаю. Она влюблена в меня, потому что, чем меньше мы, тем больше нас — я стал сокращать классика.
Я свернул ещё вправо и ещё, дорожки идут под откос, к деревянным сараям и избушке — там мастерские, кузнецы и каменщики. Никого на улице — дождь только кончился. Когда мы уже подошли, из сарая вышел архитектор, он закурил.
— О! моё почтение. — это больше адресовалось не мне, а моей маме. Но Катюша не знала этого. Она удивилась: бомж здоровается с нами.
Катюша спросила:
— Нет ли у вас подстилки? (У сараев стояли скамейки, это были коммерческие предложения, за многими оградками стояли такие скамейки). Лично я бы не рискнул сесть. Но Катюша устала, потом я узнал, что ей натёрли новые ботинки, чёрные, лаковые.
Архитектор тут же всё понял, пыхнул сигаретой, зашёл в помещение, принёс пухлую, похожую на спасательный круг, надувную подстилку. Кинул как бумеранг Катюше — Катюша ловко поймала.
— Супер! — обрадовалась Катюша.
— Аккуратно сиди, соскользнуть можешь. Скамейки скользкие — предупредил архитектор. Глаза его старчески слезились, может быть это был прошедший дождь.
Катюша села и замерла. Архитектор продолжал курить.
— Ну что? Дошёл до ручки и до ножки? — спросил он отстранённо, спокойно, просто констатируя факт.
— Типа того.
— Типа того, — передразнил архитектор, затянулся, — сигарета догорела до фильтра, архитектор поморщился, как от противного лекарства, он взял жестянку, затушил о неё бычок и бросил окурок. Внутри банки зашипело. Лицо архитектора было серо, щетинисто, морщинисто, скулы выпирали так, что можно было изучать череп.
— Изучаешь? — поймал мой взгляд. — Прикидываешь, живой я или мёртвый?
— Нет, что вы!
— Пока живой, — усмехнулся. — Постарел, постарел, это да. Время течёт, понимаешь, бежит. Ты растёшь, я врастаю. В землю. Мда… — бормотал он. Я даже подумал уйти — такой архитектор был весь слезящийся, дышащий на ладан, но передумал. Я чувствовал тут, рядом с этими сараями, полное успокоение. Не было нервности, дрожи, всё шло как шло, текло и протекало сквозь пальцы… Тоска улетучилась!
— Ну что, Артём, щегольков сын, и сын администрации…
— Мама по связям с общественностью, она законы не принимает, — сказал я, оправдываясь.
— Так законы дума принимает, а толку, — архитектор ступил под козырёк сарая, похлопал почему-то магнитолу, тыкающую в воздух антенку, к антенне был привязан провод — ловило радио, видно, здесь в низине неважнецки — и снова вышел ко мне.
Катюша скучала, а ещё она презрительно смотрела на архитектора. Ну да. Он был неухожен, небрит, щетинист, в шапочке с помпоном как у Санты, в каком-то лежалом выцветшем на плечах пальто…
— Ты так смотришь, Артём, удивлённо на моё пальто. Тут у нас сыровато. Вот и стараюсь с осени по-зимнему…
