Всё-таки мне было неприятно, что Катюша не скрывает брезгливость. И я понял почему. Она так же смотрела весной и на меня. Весь прошлый год так смотрела. Когда мы танцевали соло в «разборках нашего двора», то нет конечно. Танец не получится, если партнёры в ссоре или ещё хуже, ненавидят друг друга. На время репетиций и выступлений партнёры мирятся. Мне стало вдруг очень обидно за архитектора. Я помнил митинг, я был маленький, но запомнил, как будто это было вчера. Кто бы мог подумать: тот митинг стал самым ярким впечатлением моего детства. Архитектор стал для меня своего рода сказочником. А его плакаты — топографические карты нашей местности — я помнил до сих пор. В конце концов, какая разница как он выглядит. От него не воняет. Он работает здесь, делает эскизы оградок и лавок, я даже знал, что он живёт в самом центре города. Если он одинок, так и следить за ним некому. У нас мама дома за мной и папой следит, зубы чистить заставляет, стричься меня водит, бросает на кровать чистую одежду, сдаёт в чистку куртки. Весь этот быт — кроме навыка нужны ещё и деньги. А если архитектор один, то он ещё норм выглядит, бывает и похуже, как та бабка из маршрутки. Но там Катюша не особо морщилась. А тут ей неприятно, что я по её мнению, с отстойным человеком болтаю. Архитектор же — самый достойный из всех, кого я знаю. Не скандалист, знает очень много и не злопамятный, не винит во всём маму, как например (я уверен) Серый. Ну произошло, спихнули на безвинного архитектора всю вину. Ну, твари. Архитектор же не озлобился совершенно, и со мной как с другом общается, как с равным. А кто я есть — да никто я. Я и есть тварь. Эх.
Архитектор говорил что-то о непромокаемой плащ-палатке, которую сейчас у него забрали «коллеги» — где-то на кладбище были похороны — поэтому он в пальто.
— Нет-нет, — заверил я его. — Зачётное пальто. Просто дождь, а вы в пальто. Надо вам такой костюм купить. Такой пятнистый, комуфляж, как у рыболовов.
— Это ты ходока имеешь в виду? — улыбнулся желтушными зубами архитектор, с хитрецой так прищурился.
У меня сердце ёкнуло, как у какого-нибудь пенсионера, которого обступили такие как я, чтобы вытрясти деньжат.
— Дда… рыбака.
— Ты у него ещё, — архитектор понизил голос, посмотрел на Катюшу. Я тоже обернулся на Катюшу — лавка стояла в трёх метрах от нас, Катюша сидела, уткнувшись в телефон. — Ты до него дотронулся, — архитектор говорил очень тихо. Катюша вряд ли это слышала, а то ещё подумает, что я к мужикам пристаю. Ведь это ненормально, что мы с ней всю осень вместе ходим, а я её даже не целовал.
— Откуда вы знаете, Радий… — я запнулся, я забыл, как его зовут.
— Радий Рауфович. Дотронулся, коснулся и начал тосковать. Да? Так? Поэтому ко мне и пришёл?
— Ну да. — я был ни на шутку сражён прозорливостью архитектора. — А вы что-то про него знаете, Радий Рауфович? Что-то я его не вижу…
— Видишь, видишь, видел. — глаза архитектора загорелись. Однажды к нам в класс приезжал поэт и читал стих. Вот у него тоже глаза так горели. — Просто теперь твой пятнистый не пятнистый, он теперь выглядит иначе.
— А-аа. Понятно, — кивнул я. — Я и заметил. Больше рыбёшек не удит. Да и вообще, кроме него, на втором пруду никто из рыболовов не сидел. Маленькая лужа, искусственный водоём. Ротанов запустили. Это ладно. — Мне надоела болтовня, и я спросил в лоб: — Радий Рауфович!
— У? — архитектор снова закурил. (И приличные сигареты, между прочим!)
— Скажите мне, объясните, наконец: что происходит? Что всё это значит? Вы в прошлый раз говорили…
— А ты в прошлый раз не поверил. Посчитал меня не того, сдвиги по фазе.
— Нет, то есть да. Я не поверил. Но сейчас постараюсь поверить. Что происходит? Почему мне нет покоя? Я схожу с ума. Я рыскаю дня три по городу, ищу этого пятнистого.
— Прекращай. И если ты действительно хочешь узнать, присаживайся. — архитектор вынес три табуретки… — сам сбил, — похвалился. — Вот тебе и девочке твоей.
— Спасибо! Я тут пригрелась. — отозвалась Катюша.
Солнце действительно показалось. Сразу стало веселее на душе.
— Как знаешь, — он сел, и я сел, я абсолютно был без сил, силы оставили меня. Архитектор продолжил: — Твоя ошибка в том, что ты не зришь в корень. Не знаешь первопричину.
— Как не знаю? Ну да не знаю. Но я догадываюсь. И вот вы сказали, что я дотронулся до ходока…
— Дело не в том, что дотронулся, а что дотронулся в его переходный период. Сейчас можно было бы и побить его, и измочалить, и ничего, и всё бы было нормально, он теперь человек, а ты пристал к нему в самый что ни на есть сложный период, вот тебя и накрыла эта скука смертная. Энергия тоски передалась от плывунов. Он же весь в тот момент был сгустком энергии.
— Да кто?
— Твой пятнистый — а по-плывунски — ходок.
— Во! Именно, Радий Рауфович! Именно. Скука смертная.
Архитектор усмехнулся. Он светился. Он был старый, неухоженный, но он светился. Так впервые я понял, нет, скорее почувствовал, что знание и доброта придаёт человеку силы, облагораживает и даже омолаживает, без всяких операций и психологических практик.
