Она задергивает шторы и выпускает попугайчика из клетки.
— Это Пикассо.
Пикассо — крошечная зеленая птичка — радостно прыгнул ей на руку.
— Хочешь подержать?
Я села к Рейчел на кровать. Она не была покрыта пластиком. Рейчел взяла мою руку и перевернула, чтобы я держала ее плоско, потом насыпала на ладонь немного семечек из банки и спихнула птичку мне на руку. Та заглатывала семечки, вертя головой и поглядывая на меня.
— Он очень милый, — сказала я. — Скинь его фотографии на Кэтнет. Только не со мной.
— А что, если я очень приближу, чтобы только руку было видно?
— Тогда, думаю, можно.
Рейчел достала телефон и направила камеру в сторону от моего лица.
— Так откуда ты взяла имя Джорджия? — спросила я. — Ты там родилась?
— Нет, это в честь Джорджии О’Киф, художницы. Все наши птицы названы в честь художников. Внизу Караваджо, Вермер, Шагал и Моне, а краснохвостого зовут Фрида Кало.
— Как ты можешь бояться летучих мышей, когда у тебя над головой все время летают птицы?
— Ну, к птицам мне пришлось привыкнуть.
— Почему ты держишь все это в секрете?
— Я же говорила. Потому что они гадят на людей. Последний раз, когда у меня были гости… — Рейчел вздохнула так тяжело, что птица вспорхнула у нее над головой. — Последний раз у меня были гости, а именно Брайони, в седьмом классе. Да Винчи тогда нагадил ей на голову, и она потом годами мне это припоминала. Годами, без преувеличения. К тому же у нас больше птиц в доме, чем положено по правилам. В Нью-Кобурге нельзя иметь больше четырех домашних животных, хотя на самом деле никому нет дела, где ты их держишь.
— Поэтому у вас все окна зашторены?
— Нет, это чтобы птицы не бились в окна. Странно, птицы в целом довольно умные, особенно попугаи. А воробьиные попугайчики тоже попугаи, просто маленькие. Но окна — это для них все равно слишком сложно. Эй, куриные мозги.
Последнее было обращено к птице, которая снова запрыгнула ей на палец и позволила Рейчел погладить ее хорошенькую головку.
— Покажешь моей подруге, как мы играем в ку-ку?
Птичка чирикнула, и Рейчел достала из коробки у кровати салфетку. Она набросила салфетку на птичку.
— Где Пикассо? Где Пикассо?
Она стянула салфетку. Птичка затрещала в ответ. Получались не совсем слова, но звучало совершенно как «ку-ку».
— Слышала? — спросила Рейчел.
— Ага! — ответила я.
Она несколько раз проделала этот трюк. Птица начала повторять за ней каждое «где Пикассо». Как следует повторить слова она не могла, зато интонация была один в один.
Я бы очень хотела просто сидеть и слушать эту птичку, а не думать о бегах, о маме, о том, что историю с роботом показывали в новостях, но мне надо было понять, что знает Рейчел, хотя бы о последнем.
— Значит, в новостях говорят, что это произошло в Нью-Кобурге. А что насчет меня? В новостях упоминают мое имя?
— Нет. — Она подняла глаза, а потом снова опустила и посмотрела на птицу. — Мне так жаль; не надо было тебя подговаривать…
— Ничего страшного. В смысле ты меня не заставляла это делать. Просто мне нужно знать… что теперь известно.
— Я не видела, чтобы тебя упоминали в новостях. В школе почти никто не знает, как тебя зовут, понимаешь? Ты в безопасности.
Она снова сунула птицу в клетку.
— Что ты знаешь о своем отце? Знаешь, как он выглядит?
— Ну, я знаю, что у него карие глаза, потому что у меня карие, а у мамы голубые. Это если верить уроку биологии по генетике, на котором, если верить моей маме, все так упрощают, что это на пятьдесят процентов лажа. — Я посмотрела на птицу и задумалась о генетическом происхождении ее окраса. Внизу одна из птиц была голубая, одна частично желтая, а все остальные — зеленые. Интересно, воробьиные попугайчики всегда зеленые или это просто особенно зеленая стая?
Мы спустились обратно на кухню, и Рейчел стала готовить замороженную пиццу и разогревать суп.
— Папа задерживается на работе, а мама в мастерской, — сказала она.
— Они не будут против, что я тут?
— Нет, они будут рады. Я скажу, что твоя мама попала в больницу, но не буду ничего говорить про твое бегство и отца-монстра, хорошо?
— Звучит разумно.
На кухню залетела птица и уселась на холодильник.
— Лапша, — сказала птица.
— Не буду я делать лапшу, — раздраженно ответила Рейчел. — Получишь корку от пиццы, если хочешь.
— Лапша.
Рейчел вынула пиццу и разрезала на куски.
— Как давно твоя мама в бегах?
— Сколько себя помню.
— А сколько ты себя помнишь?
— Не знаю. — Чем дальше я вспоминала, тем больше лица, места и бесконечные поездки на машине сливались в одну кучу. Я старалась разобраться, вспомнить что-нибудь похожее на детство, и кое-что всплыло.
— Я точно помню детский сад, потому что там была приятная комната с ковром.
— Самое раннее, что я помню, — это три года, — сказала Рейчел. — Папа взял меня на фабрику в день семейных посещений, и я смотрела, как огромная машина заворачивает брикетики — злаковые батончики. Правда, про три года я знаю только от родителей, они говорят, мы это делали в три. А день помню только потому, что он был особенный.
Спустилась мама Рейчел. На ней были синие джинсы и забрызганная краской рубашка на пуговицах.
— Это кто? — спросила она.