Кто виноват полностью

Опыт подсказывает, что вводить персонажа in extremis[106] означает подвергнуть рассказ опасности резкого спада напряжения – маститые писатели не допускают подобного. Боюсь, однако, что с Патрицио Аирольди – так его звали – мне придется рискнуть. Надеюсь, что в свое время неотвратимо приближающийся эпилог, в который наш герой внесет существенный вклад, оправдает портрет, который я собрался набросать.

Среди моих друзей Патрицио более всех вызывал у Софии непреодолимое отвращение. Он постоянно ее провоцировал, и она, отбиваясь, вела себя как гордая аристократка, чего обычно не делала. В зависимости от обстоятельств она обзывала его “плебеем”, “нуворишем”, “голодранцем” или “наглым парвеню” – в голосе сквозило негодование, как всегда, когда она сталкивалась с омерзительным поведением мужчин. Патрицио же был явно очарован Софией, что делало его еще более жалким: он никак не мог смириться с тем, что такая краля связалась со мной, а не с ним. Поскольку в душе он считал, что имеет полное право на добычу, которая была ему не по зубам, он воспринимал упорный, презрительный отказ Софии иметь с ним дело не только как необъяснимую несправедливость, но и как страшное оскорбление. Патрицио был из тех людей, которые, оказавшись в благоприятном материальном положении, не могут принять простую и понятную мысль: желания и действительность далеко не всегда совпадают.

Единственный сын предпринимателя, занимавшегося обжаркой кофе, который в основном привозили из Гондураса и которым забили бары доброй половины Италии – недорогой смесью среднего помола, Патрицио являлся типичным представителем мирка, где царит культ дорогих часов и спортивных машин; это проявлялось в тяге к безумным тратам, которые отец покрывал, не моргнув и глазом. Должен признаться: только когда я столкнулся с такими, как Патрицио (в моей школе их было видимо-невидимо), прежде непонятный мне социалистический пафос родителей наконец-то обрел свою логику.

Впрочем, первым, что притягивало взгляд, были не выставленные на обозрение дорогущие аксессуары, а волосы, тоже превратившиеся в драгоценность, поскольку Патрицио тщательно за ними ухаживал. Дело не только в неприятной привычке придавать им, щедро смазывая гелем, нужную форму, но и в страхе их потерять, из-за чего он ежеутренне втирал в шевелюру французскую мазь, которая стоила астрономических денег, имела недоказанную эффективность и жутко воняла. Кстати, это было далеко не единственное косметическое средство, которым он любил пользоваться. Судя по сияющим лбу и щекам, Патрицио владел неплохой коллекцией увлажняющих кремов – в то время они входили лишь в арсенал женской косметологии. Появление так называемых метросексуалов было еще впереди. Патрицио был их предтечей.

Надо признать: единственным, что выделялось в этой чаще ухищрений своей подлинностью, были глаза – темные, подчеркнутые шелковистыми, черными как смоль бровями и обладавшие редким достоинством – честно выражать бесконечное разочарование, которое испытывал Патрицио. Это чувство сквозило во всяком малопристойном замечании, во всяком косом взгляде, во всяком проявлении спеси и превосходства. Он знал, что его боятся, и ему это нравилось. Осознавал, насколько противен, но ему было плевать. Скорее всего, всякому похожему на него человеку пришлось бы туго в обычном обществе: оскорбительные выпады против тех, кто стоял ниже него на социальной лестнице, выдаваемые с многозначительным видом двусмысленности, демонстративная гомофобия – вряд ли другие отнеслись бы к этому столь же снисходительно, как мы. О нем ходили не менее дикие слухи, чем те, что он распускал о других. Судя по всему, немалая часть щедрой суммы, которую ему выделяли на карманные расходы, уходила на шлюх. Он хвастался (и при этом хохотал от души), что был одним из самых частых клиентов римских массажисток: не всякий, как он говорил, способен провести большую часть дня в махровом халате и тапочках. Если сауна была его царством, модные клубы (Open Gate, Gilda, Jackie O’) служили ему охотничьими угодьями. Достаточно было переброситься с ним парой слов, чтобы понять: он помешан на сексе. Неслучайно после того, как он годами меня в упор не видел, я превратился в излюбленную мишень его дурацких шуточек после того, как стал встречаться с Софией. “А правда, что нашей принцессе на горошине нравится играть с лизуном?” – спросил он меня однажды. Только трусостью, выдававшей себя за кротость и снисходительность, можно объяснить, почему я не схватил его за горло и не заставил заглотить обратно эти мерзкие слова. Я лишь упрекнул Федерико: какого черта он заставляет нас терпеть присутствие этого сукиного сына? “Кого, Патрицио? Он тебе правда мешает? По-моему, он милый. Он засранец, согласен, но очень забавный. Слушай, Профессор, а я и не знал, что ты у нас такой правильный, такой ранимый”.