К девушкам он испытывал столь же жгучий интерес, как и все наши ровесники гетеросексуального вероисповедания. Жаль, что излишне галантные манеры, граничащие с вялой слащавостью, не делали его желанной добычей во время сексуальной охоты. Все девушки мгновенно становились его подругами, но мало кто хотел большего. В его гладких румяных щечках, в том, насколько по-светски он вел себя в школе и в обществе, было нечто от эфеба. Впрочем, хотя его семейство и пользовалось славой, оно отнюдь не процветало. Словом, Федерико Монтенуово ди Каннелунга, несмотря на почетное место в Готском альманахе, знаменитых предков и безукоризненное воспитание, вовсе не был завидным холостяком. Учитывая слабые успехи в учебе и отсутствие интереса к профессиональной или академической стезе, бесталанность и бесконечную лень, Федерико оставалось только пойти по стопам отца и похоронить себя до скончания дней в каком-нибудь посольстве, – только так он мог сделать мало-мальскую карьеру и зарабатывать на жизнь, соответствующую утонченным вкусам и коренящимся в прошлом сословным прихотям. Он свободно болтал на нескольких языках, но не знал их грамматики (боюсь, итальянской тоже). Как такому пробиться в жизни? Возможно, в иную эпоху он бы мог рассчитывать на удачную партию, но, увы, времена, когда богатая девушка из буржуазной семьи была счастлива выйти за бездельника ради его титула, давно прошли.
Единственное имение, оставшееся от обширных владений, которые предки Федерико весело прокутили за последнюю пару столетий, находилось в Маремме, туда-то мы с Софией и направлялись. Окруженное гектарами виноградников и оливковых рощ, оно располагалось на склоне глядевшего на море холма. Дом в колониальном стиле и соседние постройки, окутанные плотным покровом вьющихся растений, складывались благодаря соединявшим их навесам из глициний в пеструю фигуру, напоминающую вытянутую букву “Н”: сверху их можно было принять за инсталляцию современного художника. Ясным утром из окон третьего этажа было видно море. Глядя на имение – просторное, гостеприимное, представавшее во всей своей красе, – трудно было вообразить, что все это великолепие давно заложено.
Я припарковал машину на площадке под навесом. Мы с Софией опоздали вдвойне. Остальные приехали еще накануне днем. Не желая пропускать пятничный ужин, которому дядя Джанни придавал особое значение, я перенес отъезд на субботу утром, пообещав Федерико, что мы появимся достаточно рано, чтобы присоединиться к компании, которой, по его словам, не терпелось оказаться на пляже. А мы явились к обеду.
София была в бешенстве. Она разозлилась на меня из-за опоздания, что, в свою очередь, позволило выплеснуть недовольство, копившееся на протяжении недель – подспудно и неумолимо. Если задуматься, София высказала лишь малую часть претензий, которые впоследствии более обстоятельно и по-взрослому сформулируют другие женщины: я ее разочаровал. В чем заключалось разочарование, пожалуй, стоит объяснить. Я понимаю, что некоторые щекотливые вопросы лучше обойти: каждый случай непохож на другие. Но позвольте мне все-таки сказать, хоть я и рискую сделать неуместное обобщение и кого-то задеть: с тех пор всякая женщина, с которой у меня был роман, рано или поздно ощущала потребность подробно растолковать мне, насколько она ошиблась, строя отношения с таким человеком, как я. Если Флобер был прав, полагая, что женщина постоянно охотится за вечным мужем, можно сказать, что уже тогда, делая первые неуклюжие шаги в волшебном взрослом мире, я осознал, что мне невыносимо тяжело воплощать столь ответственный романтический идеал. София первой указала мне на это. Впрочем, девушка ее круга – требовательная, избалованная, склонная к бескомпромиссному максимализму – могла требовать что угодно, а не довольствоваться тем, что есть. Говоря так, я вовсе не пытаюсь уйти от ответственности, хотя, если честно, мы тогда были совсем молоды.
