– Что ты, не надо меня обижать. Все свидетели, я ничего плохого тебе не сказал. Это как-то не по-профессорски – оскорблять людей. Надеюсь, ты хоть в этом со мной согласен. А ты наш Профессор, ведь так?
– Пожалуйста, не надо так меня называть.
– Ну да. А как же тогда мне к тебе обращаться?
– Можно вообще не обращаться.
– Ну а если без этого не обойтись? Положим, мне нужно к тебе обратиться. Как ты хочешь, чтобы тебя называли? По фамилии? А какой? Скажи нам, мы сделаем так, как ты хочешь.
И тут я понял:
– Очевидно, – сказал я, стараясь успокоиться, – не я один выпил лишнего.
– Ты ошибаешься. Я не пьян. Наоборот, трезв как стеклышко. Еще и поэтому я заявляю: пора положить конец этой дурацкой комедии. Ты перешел все границы дозволенного.
– А ты? – спросил я, словно ребенок. Выглядело это смешно.
Патрицио запустил руку в карман рубашки и медленно, торжественно, театрально, с видом судьи, намеревающегося удалить меня с поля, достал газетную вырезку. Очевидно, он собирался, предвкушая это неизвестно сколько времени, бросить ее на растерзание гиенам. Всего за полминуты помятая вырезка совершила вокруг стола путешествие, сопровождавшееся отвратительными возгласами удивления и ужаса, и достигла того, кого она непосредственно касалась. Прежде чем прочитать статью, я собрался с силами и вперился в черно-белую фотографию. Впрочем, она была мне знакома! Снимок появился в крупнейших газетах сразу после маминой гибели, на нем была наша семья в полном составе: я, мама и папа. Если уж быть до конца честным, выглядели мы не ахти. За несколько дней до моего отъезда в Америку мы сходили в зоопарк, где по просьбе отца нас кто-то сфотографировал. Какой-то шакал стащил снимок с полки, где его держала мама. Тем не менее, как только я наткнулся на это фото – в газете, среди криминальной хроники, рассказывавшей о кровавых преступлениях, – я догадался, почему вор остановил свой выбор на ней: фотография как нельзя лучше отражала печальное положение распадающейся семьи, в которую вот-вот войдут ужас и горе.
Разоблаченный, неспособный нанести ответный удар, сраженный неопровержимостью фактов и впечатлением, которое произвел на меня этот снимок, я мог сделать одно – прочесть название и фразу под ним. Я так и поступил, ограничившись этим. Насколько я понял, приговор отца пересмотрели. Если верить автору заголовка, истина, которую установил суд три года назад, закрыв это страшное дело, оказалась очередной ложью.
В елизаветинском театре тут появились бы волшебники, духи и эльфы. Ясная ночь, лесные ароматы стоящего у порога лета, нежный, заставляющий замереть стрекот сверчков – идеальное обрамление, чтобы плести колдовские сети или заниматься ворожбой. Прибавим к этому повышенное содержание этилового спирта в крови героя, усиленное только что свершившимся публичным разоблачением: что лучше придаст форму и правдоподобие солило-квию, выдающему себя за диалог?
С какой же радостью я слышу голос мамы, которая призывает взять себя в руки и пуститься в бегство: загробный мир, где она очутилась в силу кошмарных обстоятельств, никогда не был настолько близок к нашему миру, в котором я окончательно запутался, переживая такой же кошмар. Мама, как обычно, успевает следить за всем и шепчет мне на ухо, чтобы я ничего не забыл: рюкзак, ключи от дома, последний нежный взгляд на Софию (наше расставание неизбежно), но главное – не гнать на поворотах дороги, которая минут через десять приведет к автостраде.
Так, пока мама велит не слишком жать на газ –
Тебе прекрасно известно, не прикидывайся. Я о том, как он утром спрятал газету. Когда он меня увидел, его чуть удар не хватил.
Защитить? Ты что, шутишь? Все это часть заговора, не иначе.
Ну хватит, мама. Заговора, который вы устроили против
Конечно. Теперь я все знаю, все вижу, все понимаю. Я только одно не могу взять в толк: почему он не сопротивлялся? Правильно говорят: вы так ловко манипулируете близкими, что все оборачивается в вашу пользу.
И это тоже тебе прекрасно известно, не заставляй меня говорить гадости.
