Сделав вид, что расстроен, я весь сжался в своем уголке, как грустный поскуливающий щенок. Только гитары нам не хватало! Для меня вечер уже завершился. Если подумать, по-настоящему он и не начинался. Хуже того: если оглянуться назад, весь день оказался провальным, заслуживал быть стертым из календаря. Скажу в свое оправдание, что отсутствие аппетита в сочетании с неумеренным потреблением алкоголя придает всякому суждению нездоровую мелодраматичность.
Тогда-то Патрицио и поинтересовался, давно ли я играю. Я ответил, что уже много лет. Забыв о привычной осторожности, я ударился в подробности, как часто бывает с пьяными. Признался, что давно не мечтаю о славе, так как не похож на рокера, не наделен
– А кто тебя научил играть?
– Мой отец – первоклассный гитарист. – Расслабившись, все хуже соображая, я употребил не то глагольное время. – Вернее, был, – поправился я.
– Он же был послом, нет?
– Что-то в этом роде.
– А где он служил?
– В Южной Америке.
– Проф, Южная Америка большая. Где именно?
Кроме возившегося с томатным соусом хозяина дома, все внимательно слушали: их интриговали не столько загадки моего прошлого, сколько наглость, с которой Патрицио вел допрос.
– Слушай, тебе-то какое дело? – Я встрепенулся, пытаясь выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал.
– Мне? Никакого. Я просто спросил.
– Зря тратишь силы, – сказала София, подыгрывая моему врагу. И прибавила, что, проявляя болезненное любопытство к чужим жизням, о своей я молчал, как член мафиозного клана.
– Видно, ты меня плохо знаешь, – заявил Патрицио медовым голоском, который появлялся, когда он любезничал с девушками. – Помнишь Мамбли? Так вот, я похож на него. Я пес-ищейка. У меня ни одно преступление не останется нераскрытым.
– Жаль, что у нас нет трупа, – поддразнила его София.
– Это ты так считаешь.
Лишь тогда, заслышав в его голосе инквизиторские нотки, я сообразил, что это не обычное упражнение в вероломстве, которые так любил Патрицио. Увидев его в правильном свете – вернее, в густом молочном сумраке заседания народного суда, – я понял, что у него есть ясные, точно обозначенные, но пока непонятные мне цели. Возможно, ему все известно, сказал я себе и, сказав это, охваченный паникой, почувствовал, что щеки вспыхнули, как головешки.
– Значит, ты родился в Южной Америке, – не унимался он.
– В Риме.
– Но ты там жил.
– Какое-то время.
– Правда? – удивилась София. – Ты мне никогда не рассказывал. – Затем, обращаясь к напомаженному судье, добавила: – Неплохо, Патрицио, ты за две минуты добился большего, чем я за четыре месяца расспросов.
– Прошу тебя, София, не надо его перебивать. Не сейчас, когда он начал открываться. Говоришь, ты прожил там какое-то время. Где именно?
– Я же сказал, Патрицио, я не хочу об этом говорить. Это не твое дело.
– Скажи нам, по крайней мере, давно ли ты живешь У дяди.
– Уже много лет.
– Слишком расплывчато.
– Мне нечего прибавить.
– Ладно, оставьте его в покое, – пришел на помощь Федерико, водружая с довольным видом, словно Фальстаф, в центре стола дымящиеся спагетти. – Мой подзащитный воспользуется правом хранить молчание.
В том, насколько ловко он раскладывал пасту по тарелкам, щедро поливал ее маслом, украшал базиликом и посыпал пармезаном, было что-то напоминавшее заводской конвейер и одновременно сладострастное.
– У нас тут не суд, – сказал Патрицио, хватая свою тарелку. – Просто мне любопытно. Наш Профессор – такой загадочный человек. Что ж, попробуем зайти с другой стороны: скучаешь по прежней жизни?
Обильное солнце, конопля, аперитивы и красное вино на ужин подвергли гибкость моего ума серьезному испытанию. В висках стучало так, словно в голове сломался мотор. К боли примешивалось отупение, как будто вместе с ориентацией в пространстве я того и гляди должен был утратить осторожность и самоконтроль.
– Не знаю, о чем ты.
– Про прежнюю жизнь. Посольство, самба, танго, бал дебютанток…
– У меня не осталось особых воспоминаний.
– Неужели?
– Нет, думаю, нет.
– А отец?
– Что отец?
– Судя по тому, как ты о нем говоришь, он был выдающимся человеком. Его-то ты помнишь?
– Ладно, Патрицио, не перегибай палку, – снова вмешался Федерико с набитым ртом.
– Да нет, пускай, – заткнул я его с легкомыслием обвиняемого, упорно не замечающего знаки, который подает благоразумный защитник. – Раз ему это нравится.
Мрачная, нездоровая тишина, казалось, подчеркивала коварство происходящего – в нашем тесном кругу коварства было хоть отбавляй. Обычно подобные сцены сопровождались мерзкими, злобными смешками. На этот раз нет. Все хранили торжественное молчание – то ли замерев от неловкости, которую испытывали по отношению к обвиняемому, то ли от возмущения поведением расследователя. Было ясно, что Патрицио не ослабит хватку, а я готов положить голову на плаху.
– Как можно забыть отца? – удивился я.
– Расскажи нам тогда, какой он был.
– Хороший, – ответил я, изображая беспечность. – Намного лучше тебя.
– Правда?
– Не сомневайся, мерзкий ты сукин сын.
