Кто виноват полностью

Тут его критика приобрела политическую окраску – самую радикальную и предвзятую. Я словно попал на митинг. Из каждого слога сочился идеологический и одновременно параноидальный яд, давняя обида на еврейский народ смешивалась с возникшим позднее классовым протестом. Он говорил “они”, фактически противопоставляя их, как было логично предположить, нам – чистым и порядочным обездоленным. Они являлись кастой, да-да, самой настоящей кастой. Шайкой снобов и лицемеров! С виду борцы за демократию и прогресс, на самом деле – расисты и сторонники классового разделения. Именно так, я не ослышался: расисты и сторонники классового разделения! Он произнес эти слова и больше от них не откажется. Но не это было самое худшее, – добавил он, глядя мне прямо в лицо. Если я хочу знать, самое худшее – развращенность. Все Сачердоти развращены.

И на сей раз отец вряд ли нашел бы более восприимчивого и согласного с ним собеседника; очевидно, его грязные инсинуации были тем, в чем я нуждался. Разве не развращенность была оружием, при помощи которого тебя соблазняли, загоняли в ловушку? Не веселье, не деньги, не шик и не красивая жизнь, а развращенность. Боже, как же я понимал его ревность! В конце концов, с должными оговорками она не слишком отличалась от терзавшей меня.

Некоторым женщинам это нравится, – заявил отец. Они занимаются этим часто и охотно, не могут без этого обойтись. Он рассуждал о том, как трахаются, объяснял, что моей матери это нравится. Да-да, она из таких, из тех, кто любит потрахаться. Вот сучка! Вырванная до срока из богемного круга родителей, сама по себе (признаемся в этом) склонная к беспорядочным связям, она провела юность среди богатой буржуазии – гедонистов и распутников, которым больше всего нравилось обмениваться женами, не особенно это скрывая и охотно прощая себе все. Разумеется, это не могло не наложить на ее характер глубокий, несмываемый отпечаток, определило вкусы и поведение. – Скажем честно, – уточнил он в конце. – По крайней мере, в этом смысле я ей давал все, что нужно. В общем, она никогда не жаловалась. Не знаю, понятно ли я говорю.

Вот почему он считает меня лучшим другом, подумал я с ужасом. Деметрио точно так же рассуждал о Софии Каэтани и о Кэнди. Жаль, что на сей раз ненасытная покорительница сердец, героиня непристойных фантазий – не девчонка из моей школы, с которой я никогда не разговаривал, не очередная едва прикрывшая наготу playmate[60] из Канзаса, а моя мать; это она – потаскуха, достоинства которой отец расхваливал без малейшего стыда; жаль, что передо мной выступал единственный человек на свете, который никогда не должен был говорить на некоторые темы.

Возвращаясь к истории с Чезаре Лиментани, скажу, что нарисованная отцом картина не убеждала даже такого, как я, неопытного и впечатлительного юношу, готового грохнуться в обморок. Мысль о том, что мама, которую преследовали кредиторы и призрак неминуемой беды и позора, воспользовалась моим долгим отсутствием и возобновила отношения с бывшим ради того, чтобы с ним переспать, казалась просто дикой. Столь же безумным было предположить, что, пренебрегая осторожностью, диктуемой секретным характером их отношений, она решила устроить свидание рядом с домом, при свете дня, на глазах у соседей, знакомых и выставленного за дверь подозрительного мужа. Но кто сказал, что боль причиняют только правдивые истории?

Впрочем, если вы не против, я все же оставлю при себе то, что отец разболтал о маминых сексуальных предпочтениях. Не из страха, что подобные малопристойные признания омрачат ее память, а из уверенности, что они окончательно покроют грязью память о нем.

– Чезаре Лиментани! Ты представляешь? – твердил он со злым отчаяньем. – Вот лицемерка! Нет, ты подумай, строит из себя коммунистку, неприступную женщину, а потом ты встречаешь ее с этим мерзким фашистом! Знаешь, что его осудили на три года за неуплату налогов? Да-да, неуплату налогов. А ведь у него миллиарды. Чем больше у них денег, тем неохотнее они с ними расстаются. Разумеется, в тюрьме он не провел ни минуты. Тюрьма – это для нищих! Знаешь, кто был его адвокатом? Ну конечно, знаешь. Он самый. Король судебных процессов. Твой дядя-нарцисс – буржуа, республиканец, верный член Партии действия[61]. Проклятые евреи!

В темноте это прозвучало как удар хлыста.

Я лежал в кровати, слушал плеер, пытаясь отвлечься и найти прохладу у распахнутого окна. Мысли об отце не шли из головы: то, как он появился, разумеется, а главное – то, как, сбросив атомную бомбу, вновь растворился в пейзаже.

Я боролся с собой, противясь тому, чтобы строгий и во многом абстрактный мамин образ слился с чувственным, неоднозначным, рождающим боль образом Франчески, – непростая задача, учитывая, что теперь мне было известно: обеих поработил демон сладострастия.