На следующее утро с неизбежностью, с какой приходят налоговые уведомления, я обнаружил на кухонном столе роман Джордж Элиот. Проглядев его, не нашел ничего, что подтолкнуло бы продвинуться дальше первой главы. Викторианские женские глупости были не для меня. Как объяснить маме, что мне нужна была не любая книга Джордж Элиот, а единственная книга, способная пролить свет на неразгаданную тайну? Никогда прежде художественная литература не вызывала у меня столь болезненного любопытства и аппетита. Никогда роман не представлялся загадкой. Вот, значит, зачем они нужны? Чтобы хранить тайны и, если повезет, их раскрывать? Пара абзацев из “Даниэля Деронды”, и я пойму, кем являюсь для Франчески, каковы ее намерения и мои реальные шансы.
Когда я вышел на балкон, солнце палило с убийственной безжалостностью. Разве мог я разглядывать убогие окружающие дома и не представлять по контрасту панораму, открывающуюся из окон Сачердоти, вид на Центральный парк, на цветущие террасы у моря… Никогда прежде красота не казалась мне достоянием избранных. В то же время балкончик, висевший в двадцати метрах от земли, у которого была слишком низкая ограда и который из-за этого ненавидела мама, рождал во мне героические мысли. Если смотреть отсюда, тротуар обещал вечное благополучие – то, о чем я мечтал много дней. Да, в самоубийстве мало приятного. И все же в некоторых ситуациях, когда попадаешь в водоворот юности, когда ты во власти смутных плотских фантазий, в голову приходят скорые, романтические и если и не вполне гигиеничные, все же окончательные решения.
Телефон вернул меня на землю.
– Алло… алло… алло…
Я ощущал чье-то присутствие на другом конце провода.
– Франческа? Это ты?
Не успел я пожалеть о том, что повел себя столь неосторожно, как немногословный собеседник прервал беседу.
– Кто это? – спросила мама, выбежав из своей комнаты.
– Повесили трубку.
– Ты уверен? Может, разъединили? – В ее голосе звучал упрек.
– Откуда я знаю.
– Ладно, неважно, перезвонят, – сказала она.
– Не думаю, – фыркнул я.
– Можно узнать, почему в такой чудесный день ты сидишь дома, как крот в норе?
– Прости, а куда мне идти?
– Не знаю. Сходи в кино, погоняй мяч. Где твои друзья?
– У-е-ха-ли на ка-ни-ку-лы, – произнес я по слогам с нарочитой язвительностью.
– Ах да, разумеется. Ну тогда хотя бы сходи поешь мороженого. Рядом с мужской парикмахерской открылась новая джелатерия. Там красиво и всегда полно ребят.
– Его тебе недостаточно? – негромко сказал я. А затем, то ли поддавшись возмущению, то наслаждаясь ролью жертвы, крикнул: —Ты и меня хочешь выгнать?
Я прошел несколько метров в сторону джелатерии, когда заметил на противоположной стороне улицы крупного мужчину в бермудах, сандалиях и футболке; он бурно и нетерпеливо махал мне руками так, как махал бы потерпевший кораблекрушение, заметив после месяцев одиночества мчащуюся мимо его атолла лодку.
Внутренний голос советовал развернуться и дать деру. В этом не было бы ничего предосудительного, если бы мои тревога и страх мгновенно не исчезли, когда я, не веря своим глазам, узнал его: грустно в этом признаваться, но в ту минуту мне еще сильнее захотелось сбежать.
– Цыпа! – заорал он, помчавшись за мной, да так резво, что чуть не попал под автобус. – Эй, цыпа, я здесь, ты меня не видишь?
Его глаза лихорадочно блестели – позже эта черта будет ассоциироваться у меня с героями Достоевского, несдержанными и многословными, по крайней мере на мой вкус. Эти глаза были, очевидно, счастливы видеть меня, но в то же время в них читались необоснованные ожидания.
– Какая удача, цыпа. Ты на меня смотрел так, будто не узнавал. Давно ли ты забыл, как выглядит твой отец?
– Да ты чего… – покраснел я. – Я просто задумался.
Не дав мне времени оправдаться как следует, он опять повторил, что наша встреча – большая удача: он собирался поговорить со мной об одном важном деле.
Я ответил, просто чтобы не молчать, что направляюсь в новую джелатерию.
– Прекрасная мысль, – сказал он и решил меня проводить.
