Я лежал и проклинал маму. Раз я не мог выплеснуть гнев на отца и Франческу, я ополчился на нее – она-то была рядом. Мы часто забываем, насколько агрессивность подчинена мелочным практическим законам: это объясняет, почему мы склонны дурно обращаться не с тем, кто этого заслуживает, а с тем, на кого легче выплеснуть гнев, а значит – с тем, кто более уязвим. А ведь на сей раз мама не сделала мне ничего плохого. Скорее, я злоупотреблял ее терпением: грубил без причины, уходил, хлопнув дверью, бросал дома одну. Она могла на меня обидеться, но не сделала этого. Напротив, терпеливо снесла то, что, вернувшись домой в тот день, я с ней не разговаривал. Вечером, зная, что я их обожаю, она разморозила и приготовила отбивные с картошкой, а в благодарность за ужином получила дополнительную порцию моего плохого настроения, ответов сквозь зубы и прозвучавшее поспешно и невежливо пожелание спокойной ночи.
Я гордился тем, что не уступил желанию позвонить Франческе: вопреки всем ожиданиям, Леоне оказался проворным гонцом, а его сестра – не такой уж врединой. В общем, в конце концов Франческа позвонила и, будучи любительницей поболтать, заморочила маме голову.
– Почему ты ей не перезвонишь? – спросила мама. Потому что не хочется, мрачно ответил я.
– Слушай, ну что это такое? Хотя бы из вежливости. – Затем, вероятно не желая подливать масла в огонь, она смягчила упрек замечанием личного характера: – По-моему, она милая, возможно, немного странная, но очень милая.
Я счел иронией судьбы то, что она определила Франческу тем же прилагательным, которое та часто употребляла, причем не всегда к месту. Впрочем, тот, у кого в душе раздрай, часто принимает случайные совпадения слов за эзотерические откровения. Чтобы не предаваться герменевтическому безумию, я спросил маму, почему Франческа ей кажется странной.
– Не знаю, она разговаривала со мной целый час. Никак не отпускала. Ей хотелось знать все, разве что не спросила мой налоговый номер и группу крови.
Все было настолько узнаваемо, настолько характерно для Франчески, что из страха выдать влюбленность и досаду – разделить их было уже невозможно – мне пришлось отвести взгляд и принять отсутствующий вид. Но все-таки злоба победила. “Она и тебя так же обманывала!” – думал я, закипая от гнева. Терзала нескромными и неуместными вопросами. Жаль, что в ее интересе к другим не было искренности; подробные расспросы следовало рассматривать как то, чем они являлись на самом деле, – капризом, способом убить время, заполнить пустоту, преследующую тех, кто утомился от скучных привилегий. Она была умнее большинства девушек своего круга, но во многом столь же капризна и невротична, ее отличало нездоровое влечение ко всему достаточно далекому от нее, позволявшему гордиться собственной открытостью. Я не забыл, с каким вниманием она разглядывала пуэрториканца в
– Странная, это точно, – согласился я, словно только что осознав это.
Проблема влюбленных в том, что они готовы всю жизнь обсуждать предмет своей страсти. Возможно, надеясь в глубине души, что, если достать ненавистный груз из глубин одинокого бреда и поднять на поверхность, на обозрение ближних, те помогут его нести – по крайней мере часть пути. Лишь поэтому я перечислил маме самые характерные странности Франчески, стараясь сохранять гордую отстраненность.
– Вот видишь? – прервала она меня, было видно, что ей смешно. – Она очень милая.
– Вовсе нет. Она сноб и расистка.
– Неужели?
– Да, сноб и расистка. Как и все твои родственники.
Так, незаслуженным оскорблением, я поставил точку в дискуссии. Я гордился очередным хамским ответом и тем, что не поддался желанию схватить трубку и набрать номер виллы “Летиция”, который за это время,
