Он давно не подавал признаков жизни. Зная его, я был уверен, что его нет в городе. На мгновение я даже подумал дать им телефон виллы “Летиция”. Но от одной мысли, что дядя Боб и его семья окажутся втянуты в эту отвратительную историю, меня пробрала дрожь.
Я не слышал, как он вошел. Теперь он сидел передо мной, словно призрак. Человек среднего возраста, скорее вялый, чем утомленный, – так выглядят те, кого только что вытащили из постели. Мятая рубашка, сползшие брюки, густые кудрявые волосы и порядком отросшая седая щетина. Еще затуманенные сном глаза горели, как угольки. Он невнятно поздоровался и бросил мне в лицо свое имя, которое, казалось, нарочно придумали таким, чтобы его невозможно было запомнить.
– Доктор, ваш кофе, – сказал один из сотрудников. – Из автомата, редкая гадость. Сами понимаете, в этот час. Без сахара, верно?
– Да, дорогой, спасибо. Без сахара. Что там с психологом?
– Пока ничего.
– А с дядей?
– Тоже.
– Ладно. Пожалуйста, когда они появятся, дайте знать.
– Хорошо, доктор.
– А мальчика мы ничем не угостим? – спросил он, как будто меня там не было.
– Он уже выпил кофе.
– А, хорошо, значит, он уже получил свою долю горечи.
Он произнес это с улыбкой. Затем, словно поняв, что ляпнул не то, напрягся и начал возиться с набитой бумажками папкой, которую сотрудник положил ему на стол рядом с кофе.
– Неплохо, да?
Я не сразу понял, что он говорит об альбоме с карточками, который я прижимал, как мягкую игрушку.
– Ага, – согласился я нехотя, словно давая понять: давно не балуюсь подобными вещами.
– Ты что, не играешь в карточки? А мне так нравилось. Я думал, что заражу этим сына. Но куда там. Ты мне поверишь, если я скажу, что он любит балет?
– Балет?
– Не говори, что ты его тоже любишь.
Я пожал плечами, словно желая сказать: с трудом себе представляю, что это такое.
– Да уж, кто любит балет? Разве что какая-нибудь обвешанная драгоценностями старая карга. Тебе, наверное, нравится ходить на стадион? Скажи, за кого ты болеешь?
Я не ответил. Впрочем, все это не имело никакого значения. Все это было неважно. Наверное, он пытался отвлечь меня – что ж, весьма похвально, но у меня в голове крутилась единственная и самая естественная мысль: как там мама? Набравшись смелости, я спросил, есть ли о ней известия.
– Только что разговаривал с больницей. Сейчас они проводят очень сложную операцию. Попросил держать меня в курсе.
Больше он ничего не добавил. Не сказал: не волнуйся, она в хороших руках, она еще молодая, вот увидишь, справится. Вспомнив его появление, я удивился, что он поинтересовался у полицейского о психологе и о дяде, а не о пациентке на операционном столе.
Я спросил, может, мне стоит поехать туда, к ней.
– Прости, а зачем? Всем мешать? И потом, мы сделали, как ты просил: позвонили твоему дяде. Найти его оказалось непросто. Он был в Тоскане, на отдыхе. Едет сюда. Лучше его дождаться, нет? Кстати, твой дядя – важная шишка. Большой человек. Представь себе, когда я учился в университете – я был мальчишка, чуть старше тебя, – то заводил будильник на полшестого, чтобы забить место на лекциях знаменитого профессора Сачердоти. Я ожидал чего угодно, но только не столкнуться с ним спустя несколько лет как с соперником. Знаешь, потом это случалось не раз. Он твердый орешек. Лучший адвокат по уголовным делам, с которым я когда-либо имел дело.
С соперником? В каком смысле соперником? Кто это такой? Чем он занимается? Почему его называют доктором? Я решил, что маме он вряд ли понравился бы. Потому что он говорил с римским акцентом. А мне, наоборот, это нравилось. Все равно что болтать с одноклассником. Возможно, именно этого он втайне и добивался, благодаря диалекту приветливость не выглядела напускной. Нельзя, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке.
– Но если хочешь, мы об этом поговорим, – сказал он.
– О чем?
– Ну, о том, что ты чувствуешь.
– Я не знаю, что сказать.
– Конечно, конечно, понимаю, можно только вообразить..
– Послушайте, – сказал я, теряя терпение и пытаясь быть храбрым. – Зачем мы здесь сидим? Может быть, лучше…
– Я же сказал, мы ждем твоего дядю. Он просил, чтобы ты подождал. Чтобы никуда отсюда не уходил. В конце концов, насколько нам известно, он твой ближайший родственник. Теперь – по крайней мере, пока все не наладится, а мы все на это надеемся, – ему придется тобой заниматься. Если мы уйдем (и потом, куда?), я не смогу его предупредить. Я знаю, что это тяжело, но пока что нам остается ждать. Поверь, у нас нет других вариантов.
Последовало недолгое молчание. Пока он просматривал бумаги в папке, я вытащил плеер.
– Я ошибаюсь или ты играешь на гитаре? – сказал он вдруг неизвестно почему – возможно, увидев плеер.
– Откуда вы знаете?
– Хе-хе, я – ясновидящий. Знать – моя работа. Да нет, шучу. Мне рассказала сотрудница, которая тебя сюда привезла. Она видела гитару, плектры, ноты. Так уж мы устроены, вечно суем нос в чужие дела.
Ах вот что было в папке? То, что написали полицейские? Нечто вроде протокола?
– Так что, ты играешь?
– Да, играю.
– Каждый день занимаешься?
– Да.
– И сегодня тоже?
– Конечно.
– Вечером?
– Нет, утром.
