Он спускался молча, а выйдя на улицу, полную морозного дыма от труб, обернулся на окна, проговорил:
- И его не оставляйте на воле. Он тоже биржей заправлял.
- Это что за биржа?
На этот раз Дужин не ответил. Может, он пожалел, что сказал вгорячах да по злобе. Только сплюнул и попросил:
- Шапку-то мне наденьте... Не простудиться бы.
На северную сторону кабинет у следователя Подсевкина. Да еще кирпичный брандмауэр напротив - оттого хоть и солнечный день, а тускло в углах, темно, и не разглядишь сразу со света, что за бюст на столе у него - то ли женщина, то ли мужчина. Но весел и сияет по-праздничному сам Подсевкин. Галифе, сапоги в зайчиках, сияющие тоже, гимнастерка, подогнана, как у кадрового военного, ни одной складочки. Волосы на голове, обычно взлохмаченные, сегодня аккуратно приглажены, собраны в темную щеточку.
Вышел навстречу, тряхнул руку:
- Ну, нашлась ли эта Аполлинария Полоскина?
- А зачем она тебе, Серега? - искренне удивился Костя. - Все теперь ясно. Да и вряд ли толком даст она ответ. Дело было в темноте. Или показать ей фото Сынка?
- Вот-вот, - захохотал радостно Подсевкин. - Фотографию покажи, только свою. Это чтобы она тебя помнила и не терялась больше...
Костя нахмурился:
- За этим вызвал, Серега?
Вот теперь Подсевкин стал деловит:
- Не за этим, ясно, - сказал, усаживаясь за стол. - Смотри-ка...
Когда Костя тоже сел, он бросил перед ним пачку бумаг. И на них одним почерком - телеграммы. В Кострому, в Арзамас, в Архангельск, в Москву, в Омск. О ворвани, о мешках, о вине, табаке, фанере, румынках, палантинах... И все за подписью Трубышева.
- Где взял? - удивился Костя.
Просиял опять Серега. Ждал этого вопроса, значит. Прошелся по кабинету, заложив за спину руки:
- На вокзале, на телеграфе. При обыске нашел у Трубышева неотправленную телеграмму в Вологду на сливочное масло. А потом прикинул. Одна есть - должны быть и другие. Вот на телеграфе и конфисковал... Но это еще не все... В пакгаузе сейчас стоит вагон, а в нем пятьдесят бочонков сливочного масла. И на кого бы, думаешь? На Трубышева. А получатель у меня сидит с Дужиным и Пастыревым. Очный допрос провожу сегодня... Пойдем, посмотрим на них...
Они перешли коридор, завернули за угол. Поднялись навстречу сидящие у входа два вооруженных милиционера. Еще один стоял у входа в комнату. У стены милиционер с расстегнутой наготове кобурой нагана. А в дальнем углу, отгороженном тяжелым столом, как барьером, сидели трое подследственных. Они были похожи на просителей, руки держали аккуратно на коленях, смиренно, глаза у всех были полузакрыты. Дремали на солнцепеке, падающем в форточку со стороны Мытного двора.
Увидев вошедших, двинулись разом. Трубышев достал платок, высморкался. Дужин спрятал руки за спину, точно собрался идти под конвоем куда-то. Иван Евграфович улыбнулся Косте, как старому знакомому.
- Нате, читайте.
Подсевкин раздал телеграммы каждому, как будто собирался играть с ними в "очко" или в "буру". Дужин тотчас кинул их на стол, прорычал:
- Неграмотный...
Иван Евграфович перебрал в руках; но читать не захотел. Положил аккуратно на стол. Трубышев стал читать внимательно, шевеля при этом губами.
Где-то там, на лондонской или чикагской бирже, царило столпотворение. Мелки маклеров выбивали цифры стоимости нефти, пшеницы, муки, винтовок, пулеметов "Максим". Кто-то хватался за голову, кто-то мчался в ресторан заказывать званый обед в честь своей фортуны. И на губернской бирже в этот день шло обычное собрание. И спрос, и предложения не отличались от спроса и предложений тех дней, когда Викентий Александрович в толпе посетителей официальной биржи приглядывался, прислушивался, прикидывал. Та же пшеница с юга, та же фанера с севера, песок сахарный с Украины или вобла из Поволжья...
О чем думал Трубышев, глядя на телеграммы: о Дымковском, который принимал мануфактуру, полученную по фиктивным ордерам? Или об Ахове? Или о Синягине? О деньгах, оставленных в столе, приготовленных кому-то из лавочников? Зачем ему понадобились они, если свои тысячи лежали в мраморных окладах умывальника в квартире? Может, о краже муки, раскрытой так быстро и просто? Или о Вощинине, который завидовал Трубышеву и его барышам?
Шумело собрание на губернской бирже в особняке, окнами на Сенной базар. А здесь было тихо. И гофмаклер, как пугаясь этой тишины, отложил телеграммы, зевнул откровенно громко:
- Не выспался. В камере шум, вонь от параши. Ужасно...
Он аккуратно потер щеки ладонями, попытался усмехнуться, но усмешка не получилась.
- Надо было предполагать все это, - наставительно произнес Подсевкин, раскладывая на столе бумаги, чернильницу, карандаши, как учитель перед уроком. - Предполагать, когда вступали на этот путь...
- Все в жизни к счастью стремилось, - задумчиво проговорил Викентий Александрович, - но в мире все несколько раз сменилось...
Дужин покряхтел и качнулся. Милиционер тотчас же двинулся, зорко и напряженно вглядываясь в лицо громилы. Иван Евграфович быстро махнул ладошкой по лицу, как вытер невидимые слезы.
