-- Как же, как же... Были и женщины, но их портреты висят в другом помещении. Здесь же лишь мужчины рода Сапеги.
-- И меня сюда что ль повесят, коль соглашусь, -- недоверчиво спросил Ермак, не отводя глаз от портретов. -- Я же не их роду-племени.
-- Пан правильно спросил. Для таких портретов, как я задумал, у хозяина отдельная комната. Но сейчас она закрыта и я не могу показать вам, что там находится. Вот когда приедет хозяин, пан Сапега...
-- Лучше бы он не приезжал совсем, -- глухо буркнул Михайлов. Но Януш не расслышал его слов и, прищуря один глаз, начал вновь разглядывать Ермака, отклоняясь чуть назад и шевеля губами.
-- Я уже нашел позу для пана атамана. Буду писать вас по пояс с копьем или саблей в руках. Оставим и замечательный панцирь, что одет на пане...
-- То царский подарок, -- степенно пояснил Яков Михайлов, -- не пес чихал. Сам царь нашего атамана Ермака знает. Во!
-- Тем более, тем более, -- всплеснул тонкими руками Януш, -- панцирь будет очень к месту. А на голову я бы предложил надеть шляпу или что-то иное, достойное пана атамана. Ермак? -- переспросил он.
Ермак смотрел, как молодой человек увлеченно размахивает руками, приглядывается к нему, обегает вокруг, щурит глаза, и ему вдруг стало неловко отказывать. Да и оказаться в одном ряду с почтенными хозяевами замка, насупленно глядящими на него сверху, тоже было приятно... И он осторожно спросил:
-- Что требуется от меня?
-- Всего лишь по часу в день посидеть в кресле и... не шевелиться. Только и всего, -- радостно заулыбался Януш.-- Пан атаман, согласен?! Я знал, что вы не откажете бедному изографу в его скромной просьбе. Это совсем нестрашно. Зато через много лет люди будут видеть ваш портрет и думать: "Какой достойный рыцарь изображен здесь..."
Договорились начать на следующий день к вечеру, когда казаки вернутся из дозора.
За те три дня что в дневное время Ермак с остальными казаками объезжали окрестности, останавливали одиноких путников, неся караульную службу, ничего особенного не произошло. Вечером же они уединялись с Янушем в небольшой комнатке, где тот усаживал Ермака в старинное кресло и, встав напротив у подрамника с натянутым холстом, осторожно водил по нему кистями, время от времени отходя в сторону и наклоня голову, щуря глаз, рассматривал придирчиво свою работу, произнося полушепотом незнакомые слова. Первое время у Ермака немела спина, наливались тяжестью руки, но уже на второй день он вполне приспособился и сидел без особого напряжения, разговаривая о чем-то малозначащем с Янушем. Правда, смущало, что молодой изограф нарядил его в непривычные одежды с кружевами и водрузил на голову немыслимый убор. Но тот торопливо пояснил, что Ермаку так значительно лучше, чем в собственном наряде, и, главное, должно понравиться хозяину замка гетману Сапеге. И Ермак больше не стал возражать. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что Януш не разрешал ему глядеть на свою работу, пока она не будет закончена.
На четвертую ночь казаки и обитатели замка были разбужены громким и настойчивым стуком в ворота. Все схватили оружие, зажгли факела. Но оказалось, что то прискакал на взмыленном коне Гришка Ясырь с двумя казаками, разыскивая атамана.
-- Наши уходят из-под Ревеля, -- выкрикнул он, едва его впустили внутрь.
-- Куда уходят? -- удивился Ермак, держа в одной руке заряженную пищаль. -- Расскажи толком, что случилось.
-- Воеводу Шереметьева вчерась при штурме убило. Насмерть. Прямо в лоб пуля угодила. А тут еще свей приплыли на кораблях да болтают, будто сушей идет войско. от и решили остальные воеводы драпу дать обратно в Москву, -частил Ясырь.
-- Чего ж так... Город не взявши и обратно... -- почесал бороду Ермак. -- Ладно, собираться будем, чтоб от остальных не отстать.
-- Погостили и будя, -- согласно кивнул Яков Михайлов.
Из своей комнаты вышел наспех одетый Януш Жостка. Он догадался, что казахи уезжают, и зябко дотирал руки.
-- Жаль, очень жаль, пан атаман, одного дня нам всего не хватило, чтоб портрет ваш дописать, но я в целом закончил работу. Не хотите ли взглянуть?
Ермак смущенно улыбнулся и пошел следом за молодым изографом. Тот зажег еще несколько свечей, поставил две из них на пол, одну держал в руке и откинул материю, которой был покрыт портрет. Ермак с удивлением глядел на незнакомого воина с черной окладистой бородой, задумчивым, устремленным вдаль взглядом, большим лбом, черными, чуть навыкате глазами. Он не мог ручаться за само сходство, но одежду, оружие Януш передал мастерски, даже чуть приукрасил.
-- Нравится? -- нетерпеливо спросил он. -- Это одна из лучших моих работ. Думаю, что и пан гетман будет доволен.
-- Может быть, может быть, -- задумчиво проговорил Ермак. -- Никогда не думал, что часть меня останется на этой земле...
-- Но лучше часть, нежели всему остаться в землю зарытым, -- тихо проговорил Яков Михайлов, незаметно подошедший сзади к атаману и тоже разглядывающий его портрет. -- Хороша писанка вышла, -- восхищенно причмокнул губами. -- Знатная...
