Седой спохватился, на мой лоб зыркнул зрачок глушителя, дуло трижды харкнуло, но свинцовые плевки прошли сквозь тело, ставшее призрачным, исчезли где-то в песке позади меня. Я вновь сделался плотным, и глушитель жалобно скрипнул в моем кулаке, черном, как уголь, который роет здесь днями и ночами громадная машина. Я сжал его сильнее, и длинные когти смяли выверенный по чертежам металл в уродливую бесполезную массу. Седой поспешно выпустил рукоятку, лицо исказилось, от его ладони взвился дым. Пистолет сияет красным, как накалившаяся спираль кухонной плиты.
Оставшиеся в обойме патроны взорвались.
Седой вскрикнул, отшатнулся, обожженная ладонь схватились за щеку, сквозь пальцы хлынула кровь. А сквозь пальцы моего кулака течет то, что осталось от пистолета, – густая желтая лава.
Не убирая кисть с лица, Седой бросил на меня взгляд, полный злости. Другая его рука тоже сжалась в кулак, и в ту же секунду возившиеся около нас крысы сбежались к нему за спину, над ним выросла толстенная, как баобаб, колонна серой шерсти и лысых кольчатых хвостов. Знакомый крысиный червь разинул лепестки своей пасти, и голодная темная пустота внутренней полости вознамерилась обрушиться по дуговой траектории прямиком на меня.
Я лишь метнул в сторону червя взгляд.
Не долетев до цели пары метров, тот рассыпался пеплом в одно мгновение. А в следующее – не осталось даже пепла.
Седой растерянно крутит головой, не понимая, куда делись слуги.
Не дав ему толком опомниться, я протаранил его живот длинными, как сабли, рогами, этими же костяными вилами с ревом перебросил через себя. Тело в бордовом плаще рухнуло, но в районе воротника тут же закрутилась черная плеть моего хвоста. Ноги Седого оторвались от земли, задергались, пальцы пытаются пролезть под удушающую петлю, глаза навыкат, рот открыт, как у выброшенной на берег рыбы. Хвост слегка подбросил добычу, его хватка ослабла, а затем человеческое тело с двух сторон хлопнули черные кожаные паруса моих крыльев, я услышал смачный хруст множества костей, Седой мешком свалился мне под ноги.
Я снова поднял его в воздух, на сей раз – ухватив за горло рукой. Смотрю, как он брыкается, теперь уже вяло, закатив глаза. Смотрю на развороченную шрапнелью щеку. Смотрю, как бегут кровавые слюни…
Смотрю и рычу.
Все громче, громче, а когда зарычал в выпотрошенную рожу так, что белые волосы заколыхались… он вспыхнул, точно лист бумаги, к которому поднесли зажигалку. Пламя сожрало его за несколько секунд. На самом деле, я мог испепелить мгновенно, как и червя. Мне стоило больших усилий сдерживать порыв ненависти, чтобы он сжигал Седого не так быстро, а я мог послушать истошные вопли…
– Не-е-е-ет! – доносится сзади женский плач.
Вокруг, тем временем, творится сущий ад. Песок, камни, а также все, что занесло сюда со второго слоя, объято пожаром, какой бушевал в Бальзамире. Зной заставляет воздух корчиться и трусливо утекать в ночное небо. Оранжевые цветки пламени танцуют вблизи, танцуют вдали, слева и справа… Везде! Огонь устроил пиршество по всему кратеру. Грандиознее всего выглядит пылающий флюгер, которым стало колесо ковшей. Исполинскую машину перекосило. Земная твердь грохочет, ходит ходуном, стоять на ней уже нельзя, поэтому крылья подняли меня ввысь и развернули к той, из-за кого пробудилась во всей первозданной красе моя сила стирателя.
Крошечная фигурка внизу пятится, задрав голову. Вижу перепуганное лицо в облачке тумана, это испаряются в дьявольском пекле слезы. Я успел заметить на лице их отблеск.
Наконец, фигурка развернулась и, спотыкаясь о раскаленные камни, побежала прочь.
Чувствую пульсацию ее тщетных попыток уйти в перемир.
Чувствую, как столь же часто пульсирует лава в жилах, пронизывающих черную кожу моего тела светящейся сетью.
В ритме этого пульса один за другим из разломленной земной плиты вырываются лавовые фонтаны, обгоняют задыхающуюся беглянку с двух сторон и смыкаются перед ней брызжущей желтой стеной. Девичий силуэт резко сдает назад, но позади – такая же стена лавы. Жидкий огонь подступает со всех сторон.
Жар вынудил угодившую в ловушку избавиться от жилета, и теперь она, тряся упругими грудями, в панике кружится на месте.
А я гляжу на нее…
Сквозь клыки, стиснутые гневом, прорывается:
– Ах ты!.. Рыжая!.. Тварь!!!
Все закончилось внезапно.
Той, на кого я взирал с лютой ненавистью, повезло. Она не успела превратиться под моим взглядом в тучку пепла. Меня настигло хорошо знакомое «чувство ветра», и перемир тут же пресек все это апокалипсическое безобразие, вышвырнув меня (а заодно, возможно, и двух других его участниц) за пределы уставшего от всякой мистики места, что принадлежит обычным здравомыслящим людям.
И мне даже известна причина. Не знаю, правда, откуда. Думаю, она открылась, потому что мой мозг стирателя подсознательно жаждет объяснений, и перемир их дал. Можно сказать, всучил. На, мол, подавись, только оставь меня в покое…