К середине весны донские казаки с удивлением увидали целый караван больших морских кораблей на Дону. Впереди шло восемь гребных лодок, или галер, управляемых преображенцами и семеновцами. На одной из них, называемой "Принципиум", находился под видом капитана, командира роты Преображенского полка Петра Алексеева, царь. Корабли цеплялись за пороги, заваливались под ветер, мешали друг другу на крутых поворотах реки, но выглядели страшно. Как огромный бык в узком загоне.
– Надоть их отседа спровадить! – подумал Фрол Минаев, – Не то или мои казаки от смеха умрут, или они сами потонут, а обвинят меня, – приняв решение, он снарядил гонца к государю с известием, – Царь-надежа в море корабли турецкие, мои казачки взять их ну никак не в силах. Прошу подмоги вашей царственной силой с вашим флотом могучим.
Все удалось как нельзя лучше. Сердце у молодого царя разгорелось, присутствие врага возбуждало. И он приказал править в море. Но и на старуху бывает проруха. Задул, как всегда, северо-восточный ветер и согнал воду с Дона, могучий флот сделанный для великих побед на океанских просторах, просто не смог пройти через мелкое устье, сев на песчаную косу брюхом. Петр бросил свои неповоротливые плавающие крепости в рукавах Дона и пересадил войско на юркие челноки и чайки. Казаки, посмеиваясь в усы, вывели новый царский флот, легкий и шумный, в море.
Широкий водный простор захлестнул Петра. Первый раз он видел море. Не лужу Измайловского пруда, не ручеек Яузы и даже не Плещеево озеро. Море. Зеленовато-синие волны играли под налетами вечернего ветерка и звучно плескались о казачьи челны. Петр был один с казаками, и легко и привольно ему было на сердце с этими природными мореходами. В каждом взмахе их весел, в том, как уверенно показывал и называл мысы и острова стоявший рядом с ним атаман, Петр видел, что на синем море казаки как у себя дома. И не важно, что враг кругом. Заходящее солнце бросало кровавые отблески на стены и башни Азова. Море играло белопенным прибоем возле них. Петру вдруг стало плохо, дно челнока постоянно уходило из-под ног, размеренно качаясь на гребнях волн. Его начало мутить и он уже собрался поворачивать к берегу, растеряв весь боевой запал, когда на море мелькнули паруса. Турецкий флот шел на выручку Азову. Зоркий казачий глаз атамана, стоявшего рядом, насчитал девять больших кораблей и несколько гребных галер. Муторное настроение как ветром сдуло.
Жутко, и страшно, и хорошо стало Петру, он приказал ночевать на казачьей лодке между турецкими кораблями и турецкой крепостью, под охраной донских казаков. Безмолвно встали казаки-часовые на судах. Заснули гребцы и казаки.
– Бой! Завтра бой! – радостно думал, ворочаясь и никак не засыпая, Петр, – Настоящий бой! Не потеха!
– Казаки проснулись с первыми лучами солнца. Никто их не будил, заревая труба, как в его войсках, не играла. На турецких кораблях стал слышен стук и крики.
– Припасы грузят! – прошептал старый казак, – Сейчас в Азов пойдут.
– Вот тут и будем брать! – ответил как бы ему атаман.
Казаки налетели вихрем. Турки рубили якорные канаты, быстро ставили паруса и, пользуясь ветром, уходили в море. Но ветер был слаб, и ничто не могло остановить разбега казачьих лодок. Выхватив сабли из ножен, с бешеной отвагой сыпались казаки на турок. Что за беда, что борта высоки! Государь сказал, что приз казакам, значит надо взять!
Заря взошла, и солнце осветило лодки донских казаков, смелые лица донцов, учившихся мореходному делу в боях с персидским флотом на Каспии, с Разиным и со многими атаманами на Азовском и Черном морях! Это тебе не у торговых голландцев корабельное дело осваивать, не у ленивых пруссаков ближнему бою учиться.
Новый штурм Азова проходил по старому. Осада. Пушки и мортиры. Пустые наступления и отступления. Время тянулось медленно. Зной, жара, духота. Война во всей ее красе. Без барабанов, знамен, плацев и марш парадов.
Наконец подошли запорожцы, присланные сюда с Днепра Шереметевым. Им вся эта тягомотина была вообще поперек горла. Отметив встречу. День, два, три. Окунув голову в теплый и противный Дон, Похлебав с устатку жирной осетровой юшки, запорожцы подняли свои бунчуки и, потянув за собой самых отчаянных донцов, пошли на приступ. Ворвались в крепость, увлекая за собой теперь и стрельцов и кого-то из Преображенцев. Получили отпор от турецкого гарнизона, но все же зубами, нахальством, куражом что ли, зацепились и удержались в двух угловых бастионах, где захватили четыре пушки и не меряно пороху и ядер, и запросили от атамана подмоги.
– Дулю вам под нос! – ответил Фрол, – Дулю, – он крутил сложенными тремя пальцами пред носом у чубатого запорожца, пластуна, пришедшего из крепости, – Сами пошли сами и выручайтесь!
– Пошли, – запорожец вздрогнул при этом слове. Он ухватил отмазку, – Так мы атаман за хлебом пошли. На запах. Мы ж с опохмела пошли, а дорог еще не знаем. Всего ничего, как приехали. А так свежим хлебом тянуло. На дух и пошли. Кто ж его знал, что это Азов, – он прятал хохот в вислых усах, теребя оселедец.
