Цесаревна Елизавета жила под присмотром хуже арестанта. После того как сестрицу ее Анну сплавили в иноземщину, следующей на очереди была она. Потому так и держали ее под приглядом, никуда не отпуская далеко и надолго.
Брюс начал распускать слух о незаконнорожденной Александре, что от Анны Монс рождена на Кукуе и там же у купчишки какого-то проживает под личиной дочки его, али племянницы. Шпионы Меньшикова сбились с ног. Преображенский Приказ по указу Ромодановского помощи им в сыске не оказывал, а Брюс пугал новыми слухами о заговоре, зреющем в пользу тайной цесаревны среди жидов и иноземцев. Терпенье императрицы не выдержало.
– Надоть Лизку отпустить на Москву, – говорила она сиятельному, – А за ней догляд пустить. Глядишь она на тезку твою Александру и выведет. Не может такого быть, чтобы сестры и свидеться не захотели.
– Отпусти меня с ней. Слышал я, есть в Москве человек. Не человек – легенда. Он все тайны московские, клады все, схороны и подземелья тайные, как свои пять пальцев знает. Ежели, где купцы или жиды, чего сховали, то он дознает. Отпусти!
– Езжай Саша. Тебе верю, как себе. Езжай, вытряси из него все. Надо будет, жги, на дыбу вздерни, но найди мне выродку эту от Анхен рожденную, – она схватила его за руку, – Золото найди! Брюс, говорят, золото делает и эликсир молодости. Выкради, выклянчи секрет. Тебе золото, мне молодость. Езжай Саша!
Возок с Елизаветой помчался к Москве, к Коломенскому. Елизавета и родилась здесь в селе Коломенском в старой вотчине царской. Родилась в день, когда Петр въезжал в Москву после полтавской своей феерии. Государь намеревался тотчас праздновать возвращение, но при вступлении в столицу его известили о рождении дочери.
– Отложим празднество и поспешим поздравить с восшествием в мир дочь мою, – сказал он.
Петр нашел тогда Екатерину и новорожденного младенца здоровыми, и на радостях устроил пир. Ему вообще было все равно, что праздновать. Лишь бы шум, лишь бы фейерверк.
Вот так под фейерверк и звон офицерских шпор и бокалов пришла она на этот свет, так и проживет всю жизнь под этот, с пеленок ей знакомый и так любимый, шум. Восьми лет от роду, принцесса Елизавета уже обращала на себя внимание своей красотой. Когда обе дочери встречали Петра, возвращавшегося из-за границы после последнего своего визита по Европам, одетыми в испанские наряды, французский посол заметил, что младшая дочь государя казалась в этом наряде необыкновенно прекрасной. В следующем году введены были ассамблеи, и обе царевны являлись туда в платьях разных цветов, вышитых золотом и серебром, в головных уборах, блиставших бриллиантами. Все восхищались искусством Елизаветы в танцах. Кроме легкости в движениях, она отличалась находчивостью и изобретательностью, беспрестанно выдумывая новые фигуры. Французский посланник замечал тогда же, что Елизавета могла бы назваться совершенной красавицей, если бы у нее волосы не были рыжеваты. Глупый француз не знал, что это признак отмечености Богами, признак той крови, что текла в ее жилах, неизвестно как туда попав.
Воспитание же Елизаветы нельзя было назвать особенно удачным, тем более что мать на нее махнула рукой, впрочем, как и на всех своих детей, которых она рожала как кошка, не сокрушаясь, выжили они или нет. Обучение, какое не есть, все же не прошло даром – Елизавета познакомилась с французскими романами, и это чтение несколько смягчило и возвысило ее душу. Да еще знакомство с Брюсом и его кругом. Возможно; именно поэтому к ней не привились те грубые нравы, которые царили в то время при петербургском дворе, среди всей этой потешной публики, что вилась вкруг Петра.
Во всем остальном обучение Елизаветы было мало обременительным, приличного систематического образования она так и не получила. Время ее было заполнено верховой ездой, охотой, греблей и уходом за своей красотой.
Возок вез ее в Коломенское, в края, где она бегала босиком по траве и ловила головастиков на берегу широкой поймы. Неотступно ее маленькую свиту сопровождали две скользящие тени, а за высоким забором теремного дворца ждал их потешный шут, более напоминавший уже забытых всеми скоморохов.
– Москва бьет с носка и слезам не верит, – глядя на возок с высоты Дьковского холма, сказал Брюс, добавил, – Да утрет всякому, кто их прольет.
– Ты это к чему? – скользнула к нему серая тень.
– Любит Москва обиженных…и грешников любит. Одно слово – град судьбы звездной. Не надо было Катерине сюда Елизавету отпускать, – он повернулся к тени, – Какими судьбами?
– Пролетными ветрами, – отбила тень, – Ходит слух, что едет тайком светлейший, будет счастье искать, горе мыкать.
– Ты загадками не загадывай, – улыбнулся колдун.
– Могу и прибаутками. Не первый раз скоморохом ходить, – тень заколыхалась, и Брюс понял, что она смеется, – Ищет Меньшиков Конана Осипова.
Кладоискателя московского, легендарного, того, что сокровища московские под землей зрит.
– Пошто ищет?
– Хочет через него злата-серебра не меряно, а более хочет Александру имать.
