– Но я приехал сюда не за этим, мэм, – сказал я, глядя ей в глаза. – Я здесь потому… я приехал сюда в поисках той, кто однажды сказала мне, что может пуститься со мной в долгое плавание.
Невыносимо долгое мгновение она смотрела на меня, а затем, сорвавшись со стула, оказалась в моих объятиях. Я целовал ее, а она, плача, снова и снова повторяла мое имя.
– Люк… Люк… Люк…
Открылась дверь с другой стороны офиса и вошел пожилой человек, ее босс. Заметив нас, он повернулся, чтобы выйти, затем посмотрел на нас еще раз и откашлялся.
Запустив руку в карман пиджака, он вытащил оттуда очки. Вглядевшись в нас, он снова откашлялся.
– Итак, это вы, – сказал он. – Долгонько же вас пришлось ждать. Ну-с, может быть, когда она перестанет рыдать, мы сможем заняться кое-какой работой.
Скользящими шажками он вышел из кабинета, притворив за собой дверь, а мы, глядя друг на друга, начали хохотать. Слушая, как она смеется, я понимал, что всегда буду хорошо чувствовать себя, если она будет рядом. Даже сейчас, когда я в Сан-Франциско, а она в Чикаго одинокой субботней ночью, ожидая меня.
Когда ровно в девять часов я вошел в холл, Харрис Гордон уже ждал меня. Мы зашли в пустое кафе и сели за столик. Было воскресное утро.
Официантка подала мне кофе, и я еще заказал кучу блинчиков размерами с доллар и сосиски. Гордон отказался.
– Я уже завтракал.
Когда официантка отошла, я спросил его:
– В каком мы положении? Он закурил.
– В одном смысле нам повезло. Обвинение в убийстве нам не угрожает.
– Не угрожает?
– Нет, – ответил он. – По законам штата Калифорнии несовершеннолетний, который совершил уголовное преступление, не может быть судим по законам, применяемым к взрослым преступникам. Особенно справедливо это по отношению к правонарушителям, не достигшим шестнадцати лет.
– Так как же выясняют вину и определяют наказание для детей?
– Снова должен подчеркнуть, что в данном случае закон идет нам на пользу. Не существует такого понятия, как наказание детей. В Калифорнии считают, что ребенок не может нести ответственности за свои действия, даже если вина доказана. Вместо этого во время слушания дела в суде для несовершеннолетних идет поиск наилучшего решения ситуации, которая обеспечит социальную реабилитацию ребенка и возвращение его в нормальное общество. – Он улыбнулся. – Не слишком ли много по адвокатской привычке я говорю? Я покачал головой.
– Я внимательно слушаю вас. Продолжайте.
Вернулась официантка с моим завтраком. Прежде, чем продолжить, Гордон подождал, пока она отошла.
– Суд должен определить, какой режим содержания в наилучшей степени будет отвечать интересам и благополучию ребенка. Будет ли он находиться у одного или у обоих родителей, если так сложится ситуация, или в доме-интернате; в таком исправительном учреждении как Лос-Гуилкос или даже в больнице или психиатрической клинике, если необходимо. Но решение принимается только после тщательного изучения дела. В том случае, если суд решит держать ее в заключении, Дани могут послать в Калифорнийский центр по приему молодежи в Перкинсе, где она будет подвергнута глубокому психологическому и психиатрическому обследованию.
– Что это значит?
– Одну вещь надо твердо усвоить, – быстро ответил он. – Если вы лелеете надежду получить Дани под свою опеку, с ней необходимо расстаться. Суд никогда не позволит ребенку покинуть пределы штата.
Мы посмотрели друг на друга. Наконец я понял, на каком я свете. Мне ни в коем случае не позволят взять на себя заботы о Дани. Я постарался придать голосу бесстрастные нотки.
– Значит, я ее не получу, – сказал я. – А кто ее получит?
– Откровенно говоря, я сомневаюсь, что суд решит вернуть ее Норе. Остаются три возможности – ее бабушка, определенный судом интернат и Лос-Гуилкос. Думаю, что нам удастся избежать интерната. У бабушки Дани масса преимуществ.
– Значит, решение будет только в пользу или старой леди, или заведения?
Он кивнул.
Я покончил с последним блинчиком и попросил принести еще кофе.
– И как, по вашему мнению, развернутся события?
– Вы хотите услышать мое откровенное мнение?
– Да.
– Я бы поставил десять против одного за то, что она попадет в Лос-Гуилкос.
Несколько секунд я молчал. Мысль о Дани, которой придется долгие месяцы, может быть, даже годы провести за колючей проволокой была нестерпима.
– Что мы должны делать, чтобы избежать этого? Гордон пристально посмотрел на меня.
– Мы должны доказать, что способны дать Дани все, и даже больше того, что она получит в исправительном заведении. Это означает непрестанный контроль за ней, посещение школы, религиозное образование. Если необходимо, анализ и психотерапия. И постоянный контакт с инспектором по надзору, который будет контролировать ее.
– Зачем это, если Дани будет под присмотром бабушки?
– Потому что доверять будут только мнению полиции. Она все время будет находиться в ведении суда, пока тот не сочтет, что она больше не представляет собой социальной опасности.
– И сколько это продлится?
– Предполагаю, что она будет под присмотром суда до восемнадцати лет.
