Куда уходит любовь полностью

Меня захлестнул прилив страсти. Я целовал ее груди. Она тихо застонала, и я чувствовал идущий от нее жар. И больше ничего не было, кроме оглушительного стука сердца и гула в голове. Но внезапно и все выпитое виски, и все шлюхи, что прошли через меня, когда я пытался сбежать от жизни, обрушились на меня и сделали свое дело.

– Нет! – закричал я, чувствуя, как ее руки, обнимавшие меня, застыли в удивлении и испуге. – Нет, только не это!

Но все уже было кончено.

Раздавленный и опустошенный, я лежал несколько минут, а потом, привстав, потянулся за сигаретой.

– Прости, Элизабет, я виноват перед тобой. Я должен был бы знать. Думаю, что я уже ни на что больше не гожусь. Я не подхожу тебе в любовники.

Сев на краю постели, я уставился в пол, не осмеливаясь посмотреть в ее сторону. Помолчав, она протянула руку и взяла мою сигарету. Положив ее в пепельницу, другой рукой она развернула меня лицом к себе.

Голос у нее был мягким и добрым.

– Это она с тобой сделала, Люк? Поэтому она тебя и бросила?

– Я сам ее бросил, – с горечью сказал я. – Я ведь сказал, что как любовник ничего собой не представляю.

Она прижала мою голову к теплоте своей груди и начала нежно гладить меня по волосам.

– Ничего подобного, Люк, – шептала она. – Вся беда в том, что ты слишком сильно чувствуешь и переживаешь, ты слишком любил ее.

Когда утром я проснулся, ее уже не было. На подушке лежала записка и четыре стодолларовых банкнота. Дрожащими пальцами я открыл конверт.

«Дорогой, Люк,

прости меня, пожалуйста, за то, что я уезжаю таким образом. Я понимаю, что это неблагородно, но сейчас мне ничего не приходит в голову. Каждый несет свой крест и каждому на долю приходится его собственная война. Мне она досталась, когда погиб Джонни. Ты по-прежнему ведешь свою войну.

Если суждено настать такому времени, когда ты одержишь победу, которая позволит тебе выбраться из своего укрытия и снова стать тем, кто ты на самом деле, может быть, мы вместе пустимся в далекое плавание. Потому что оно мне в самом деле нужно, то есть, если оно нужно и тебе. Я знаю, что ничего не могу толком объяснить, но у меня никогда ничего не выходит толком, когда я плачу.

С любовью,

Элизабет»

Три месяца я старался забыть написанные ею слова, пока, наконец, в одно прекрасное утро не проснулся в вытрезвителе, и со мной было все кончено. С катером, с кредитом, с остатками самоуважения – все пошло прахом. Они на тридцать дней отправили меня на сельские работы, пока я окончательно не пришел в себя.

Когда миновали эти тридцать дней и они вернули мне одежду, я нашел в кармане ее записку. Вытащив, я перечел ее и затем посмотрел на себя в зеркало. В первый раз за долгое время глаза мои были ясны. В самом деле. Я видел свое отражение.

Я вспомнил Элизабет и подумал, как хорошо было бы увидеть ее снова. Но только не в таком виде. Я не хотел предстать перед ней бродягой. Я пошел работать на стройку, и через семь месяцев, когда стройка была завершена, я был уже помощником прораба. В карманах джинсов у меня было шестьсот баков, и я обладал старой колымагой, которую мог считать своей.

Усевшись в нее, я без остановки погнал в Феникс. Здесь я узнал, что она перебралась в Тускон, где ее босс организовал новый отдел. Во второй половине дня я уже был в Тусконе. Офис стоял в стороне от автотрассы, и первое же, на что я обратил внимание, въезжая на стоянку, было объявление: «Требуются строительные рабочие».

Открыв двери, я вошел в контору. В приемной сидела темноволосая девушка. Она вопросительно взглянула на меня.

– Да?

– В объявлении говорится, что вам нужны работники.

Она кивнула.

– Нужны. У вас есть какой-то опыт?

– Да.

– Садитесь, пожалуйста. Сейчас с вами займется мисс Андерсон. Сняв телефонную трубку, она что-то шепнула в нее. Затем протянула мне бланк.

– Заполните его, пока вы ждете.

Я почти закончил писать, когда телефон снова зажжужал, и девушка жестом попросила меня пройти во внутреннее помещение.

Элизабет не взглянула на меня, когда я вошел. Она была углублена в изучение каких-то расчетов.

– У вас есть опыт? – спросила она, по-прежнему не глядя на меня.

– Да, мэм.

Ее глаза по-прежнему не отрывались от письменного стола.

– И какого рода?

– Какой угодно, мэм.

– Какой угодно, – нетерпеливо повторила она. – Это как-то неопределенно… – Наконец она подняла голову, слова замерли у нее на губах.

Она похудела, и скулы резче выделялись на лице.