В тот день немец Гюнтер заехал за Гумилевым в Царское Село. Поэт обитал в родительском доме в комнате, увешанной шкурами антилоп и тигров, поверх которых красовалось тонкое арабское ружье, коим Николай Степанович и добыл свои трофеи во время путешествия по Африке. Приятели позавтракали у Данона и, выйдя на свежий воздух туманного Петербурга, обогнули дом и свернули в хорошо им известную подворотню на Мойке. Поднялись наверх, направо по лестнице, и очутились у дверей редакции. «Аполлон» занимал две комнаты на втором этаже. В дальнем помещении сотрудники журнала, как обычно, пили чай с ромом и в ожидании посетителей вели оживленные беседы, обсуждая готовившийся к выпуску номер. Маковского среди них не было. Издатель простудился и лежал с температурой дома. До приемных часов оставалось изрядно времени, и Гумилев, забрав у секретаря стопку пришедших на адрес редакции конвертов со стихами, уселся их просматривать. Взяв в руки очередное послание, необычным образом запечатанное черным сургучом, на котором прослеживался печатный оттиск «Vae victis!» [2], Николай Степанович взломал печать и вытряхнул из конверта глянцевый листок с траурным обрезом. От листка повеяло тонкими духами, и недоумевающий поэт погрузился в чтение. Стихи, написанные изящным почерком от имени юной девы, показались Гумилеву на редкость удачными. Подписи под стихотворными строфами не оказалось, стояла только одна буква «Ч». Заинтригованный и приятно удивленный Николай отложил письмо в сторону, чтобы вечером передать Маковскому. Затем отобрал еще несколько достойных главного редактора сочинений и вручил их Волошину, собиравшемуся навестить занедужившего шефа. Ближе к вечеру Макс накинул на широкие плечи бархатную куртку, пристроил на буйные кудри цилиндр и отправился к Маковскому.
