— Гляди, сестрица: вот подлинно столичная причуда — лоскут прекрасной, но заброшенной земли! Он обведен в треугольник Верховинной и Медной улицами и склоном Ханая. Склон крут, а улицы сплошь застроены, потому сюда, на пустырь, ведут лишь две темные подворотни. Нет хорошего подъезда — вот люди и не селятся, кроме нищих да бездомных. А земля-то прекрасна — посмотри!
Эрвин взмахивает рукой, и пес, громыхнув цепью, принимается лаять на него.
— Заставьте его замолчать, — бросает Эрвин никому конкретному, в пространство.
Однако несколько мужиков сейчас же срывают шапки в поклонах:
— Сию минуту, ваша светлость!
И шагают к собаке, помахивая топорами.
— Не так, — велит Эрвин, — по-человечески!
Мужики размышляют, как же по-человечески уговорить пса умолкнуть, а тот заходится в лае. Но Эрвин уже оставил всех их за спиной.
— Представь, сестричка, как роскошно встанет здесь собор! Над Ханаем — алтарь, где лачуги — боковой неф, где телеги — центральный. Фасад обращен на запад — туда, где сходятся Медная с Верховинной. На закате витражи будут пылать огнем!..
Брат ведет Иону под навес, где установлен деревянный макет будущего храма. Два строительных бригадира рассматривают его, присев на корточки. С приближением Эрвина они подхватываются, начинают бить поклоны:
— Ваша светлость!.. Ваша светлость!..
Эрвин их не замечает, все его внимание — на макете. Изумительная тонкая работа — кто-то вложил душу в деревянное подобие храма.
— Каков красавец, а?.. За основу, как видишь, мы взяли собор Первой Зимы, но влили мягкости, изящества. Прибавили три шпиля на восточном фасаде, два окна-розы на западном; облегчили контрафорсы, придали башням свечевидную форму, сузили и раздвинули нефы, удлинили четыре косых декоративных портала. Теперь собор идеален по форме: правильная восьмилучевая звезда. Главная ось симметрии идет с востока на запад, так что и из города, и с Дворцового острова вид будет великолепен!
Иона присела, чтобы глянуть на макет снизу вверх и понять истинный будущий вид храма. Действительно, он должен был стать легче и изящней своего сурового собрата из Первой Зимы. Изящество, однако, выходило грозным. Агата Первой Зимы напоминала горную гряду; Агата Фаунтерры чем-то походила на эфес дорогого меча. Или Ионе почудилось?..
— Конечно, придется серьезно подготовить площадку: убрать все эти лачуги, разровнять землю, вырыть котлован под фундамент. Возникнет чертова уйма грунта, который придется вывозить, а потом — подвозить камни и балки. Понадобится хороший подъездной путь. Я планирую снести по три дома со стороны Верховинной и Медной улиц, чтобы вышел сквозной проезд. А вон там, где улицы смыкаются, снесем все дома до единого. Получится целая новая площадь, над которою возвысится главный портал храма. Представь себе это зрелище! Обычно соборы обрастают домишками, лавчонками, лоточками — мелкие паразиты липнут к храму и совершенно его уродуют. Но здесь будет иначе! Большая площадь перед входом, запрещенная к застройке! Может быть, назовем ее Светлой?.. Соборная — слишком обыденно; Праматеринская — напоминает о Янмэй; площадь Агаты — мало величия. Быть может, площадь Северной Агаты? Что скажешь, сестричка?
Конечно, собор нравился Ионе, а еще больше нравилось вдохновение брата — столь же красивое и полное энергии, как лес, шумящий от летнего дождя. Она сказала об этом, но не стала скрывать и того, что смущало:
— Но ты хочешь снести столько домов!.. Куда денутся все эти люди?
— Пустое, — Эрвин отмахнулся, — их всего сотня, они получат возмещение и купят новое жилье.
— А нищие с пустыря? Их много, они живут целыми семьями…
— Но их лачуги не стоят и агатки! Заплатим по паре эфесов — будут счастливы: на год вперед обеспечатся выпивкой.
— Во что же обходится вся эта затея?
Иону волновали не расходы, а высокомерие брата. Жители сносимых домов заслуживали возмещения — но, кажется, не того, чтобы Эрвин лишнюю секунду подумал о них. Глухота к чужим бедам отличает бездушных людей. Прежде Эрвин не страдал ею.
— Иона, что за купеческие мысли? С каких пор тебя заботят расходы?
— Полгода назад ты бесился от того, что отец пустил тридцать тысяч на подземную усыпальницу…
— Пф!.. Сестричка, не нужно сравнивать! Здесь — целый собор, там — просто богатая могила. Тогда были наши тридцать тысяч, а теперь — деньги казны и Церкви.
— Ты спросил разрешения у леди Минервы?
— О, боги! Ты ничего не понимаешь! Вся прелесть траты чужих денег — именно в том, чтобы не советоваться с владельцем! Станешь просить разрешения — испортишь все удовольствие.
— Эрвин, я серьезна…
— Я вижу и не одобряю. Война кончилась — к чему серьезность?
Действительно, к чему?.. Что тревожит ее, туманя душу? Иона сказала бы: ты изменился, братец. Он спросил бы: как? Она ответила бы: стал слишком высокомерен. И он рассмеялся бы: тоже мне, печаль! Это же наша родовая черта! Найдешь не высокомерного агатовца — напиши о нем поэму!..
— Братец, — сказала она очень мягко, — меня расстроила вчерашняя сцена в театре. Леди Минерва не заслужила такого унижения.
