— Любой помощи и поддержке мы очень рады, — сказал Салем. — Но я твоих важных знакомцев не знаю, потому пошлю с тобой двух своих парней. Они послушают, о чем вы договариваетесь, а после вернутся и мне расскажут…
— Не доверяешь, значит? — лекарь ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом. — Правильно делаешь. Скоро убедишься, что я тебе не вру. Но нам еще другое надо обсудить. Скажи-ка мне ясно и понятно: зачем вы идете в столицу?
Салем ответил:
— Увидим герцога Лабелина и ее величество. Будем просить о справедливости. Чтобы позаботились о нас, спасли от голода и сняли обвинения.
Его соратники и советники, бывшие рядом, убежденно покивали головами. Только Джо нахмурился, понимая, как наивно звучит такая цель.
— Справедливость, — сказал Зуб, — это да, отличная штука. Хорошо звучит, но больно смутно. Что оно такое — эта справедливость? У вас, крестьян, она одна, у мещан другая, у лордов третья, у владычица — еще какая-то. Только наивные люди станут биться за не пойми что. А люди серьезные любят, когда все ясно, четко и понятно. Предложи конкретное — тогда помогут и горожане, и старейшины.
— Не понимаю, к чему ты клонишь.
— Да вот к чему. Я, признаться, в Лоувилле никому не говорил, что вы бьетесь за справедливость, а сказал, что против налогов. И видишь — семьсот человек поднялось, каждый двадцатый из города! Поставь за цель снизить налоги, это всех расшевелит — и мещан, и крестьян! Сейчас у тебя двенадцать тысяч — а за неделю все пятьдесят станет!
Салем насупил брови, поскреб пятерней рыжую бороду.
— Вот что, лекарь, не сбивай нас с пути. Мы знаем, за что рискуем: за справедливость. Отменить оброк — это как раз и не справедливо. Мы, крестьяне, живем на землях лорда. Его деды и прадеды за эту землю головы сложили. Так что оброк — он по божеской правде. А вот чтобы у крестьян последнее забирали, чтобы посевной запас из закромов вытрясли, а потом крестьян же еще и били — это не по правде и не по справедливости.
— Эй, дружище, постой-постой! Разве я говорил: отменить оброк? Ты меня не услышал! Я сказал: не отменить, а уменьшить, и назначить четкую и ясную величину. Скажем, пятую часть от дохода или урожая. И чтобы никакой лорд или сборщик налога не имел права взять больше — вот что нам нужно! Пусть будет закон, чтобы все платили налог, — но посильный и точно отсчитанный. Это будет, как ты говоришь, по-божески! Спроси своих советчиков — вон у пивовара, у рыцарька спроси — они тебе скажут, что это по уму!
Бродяга, действительно, кивнул с уважением:
— Толковая мысль.
А Джоакин промолчал. Звучало оно разумно, но не зря Джо столько отъездил с пройдохой Хармоном. Тот тоже умел говорить умно… а выходила в итоге одна подлость. Салем уловил сомнения Джоакина, ответил Зубу:
— Я не законник и не писарь, чтобы в этих премудростях разобраться. Но чую что-то неладное. Лучше мы скажем владычице все, как есть, и попросим справедливости. Как ее величество решит — так и будет правильно. Недаром же Праматери поставили ее надо всеми.
Зуб ухмыльнулся:
— Да посмотри, наконец, правде в глаза! Ты сколько лет пожил?.. Тридцать пять?.. А владычица — дитя! Откуда ей знать, что такое справедливость? Как ей в этом разобраться?! Хитрый лорд-канцлер нашепчет на ухо, что справедливо, мол, — покарать бунтарей. Вот она так и сделает! Попросишь справедливости — не успеешь пикнуть, как головы лишишься! Лучше помоги юной королеве, подскажи: справедливость — это когда все платят ясный и понятный налог, никто не хапает лишнего. Самой же владычице лучше: она будет точно знать, сколько требовать со своих сборщиков!
— Хм… Ну… — пошатнулся Салем.
Зуб дожал:
— А потом уж, когда ее величество с этим согласится, прицепи довеском, как вагон за тягачом: у нас, мол, весь посевной запас отняли. Если не засеем поля, не с чего будет платить законный оброк. Так не поможете ли, ваше величество, ради общего блага? И еще, не спишете ли с нас вину за убийства сборщиков? Они ведь гребли налог сверх меры — то бишь, против закона…
— Ладно, — сказал вождь. — Есть правда в твоих словах. Но не мне одному решать. Соберу на вече всех сотников, спрошу их мнения.
— Собери, конечно! Но позволь на этом вече и мне слово сказать, и самым видным из моих горожан. А потом пускай писарь запишет, и будет наша цель изложена на бумаге — честь по чести.
Салем объявил собрание. Но перед тем подозвал Джоакина с Бродягой:
— Скажите мне, братья: в чем подвох?
Бродяга ответил:
— По-моему, нету подвоха. Зуб дело говорит. Просто он ловкий и ушлый, а ты — простая душа. Вы с ним сделаны из разного теста, потому не по нраву друг другу.
И снова показалось Джоакину, что где-то он уже встречал пивовара — голос пускай мельком, но знаком. И еще походка такая: припадает на правую ногу. Вот же что самое странное: отродясь не было у Джо хромых знакомых! Но что-то все же связано с хромотой — какое-то смутное воспоминаньице…
— А ты что скажешь, Трехпалый?
— Не помню, хоть убей…
— Чего не помнишь?
— Прости, о своем задумался.
— Про зубову идею что скажешь?
— Скажу…
