– Ты способная девочка, вполне можешь попробовать себя в чем-то другом. Только прошу, уйди из балета, начни что-нибудь новое. Балетное искусство – это трясина. Пока не утопла по пояс, выкарабкивайся.
Татьяна онемела. Сдерживать слезы уже не было сил. Рыдания вырывались наружу. Прохоров аккуратно прижал девушку к себе и начал утешать молчаливым поглаживанием по голове. По телу Татьяны пошли легкие конвульсии, слезы вперемешку с косметикой образовали большое мокрое пятно на его белоснежной рубашке. Хотелось вырваться и убежать в темное заброшенное место, где никто бы не говорил ничего обидного и вообще ничего бы не говорил.
Но потом одна строгая фраза Прохорова: «Ну, все прекрати быть тряпкой» привела ее в чувство. Татьяна утерла последнюю слезу. Она была шокирована. Она пыталась понять этот внезапный разговор и мотивы ректора. В голове кружилась уйма вопросов: зачем отец это делал, зачем искусственно заставлял ее верить, что у нее все получается, зачем унижался перед Прохоровым, почему сам ректор решил поговорить с ней, едва удавшейся выпускницей, почему говорил про отца и его неумение любить? Вопросы выстреливали в хаотичном порядке из темноты подсознания, и она не успевала их ловить.
Прохоров еще раз грустно улыбнулся и пошел своей типичной походкой, положа руки за спину, немного покачиваясь из стороны в сторону. И только теперь Татьяна поняла, почему тот мужчина в торговом центре, коллега, с которым отец собрался в кино, показался ей знакомым. Это был Прохоров. У него была точно такая же походка и такая же лысина.
«Все эти 8 лет они, что, встречались?» – с ужасом осознала Татьяна, а затем, опомнившись, убежала в туалет, чтобы привести себя в порядок, пока ее кто-нибудь не увидел.
Остальная часть вечера прошла скучно. Татьяна много думала, мало ела. Она наблюдала за отцом, который выглядел счастливым и беззаботным, стоял в окружении матерей других выпускников и развлекал их одной из своих всегда работающих закулисных историй. Он получал удовольствие от такого внимания и одобрения, о чем свидетельствовал ликующий огонек в глазах. Плавно двигая кистями рук то вперед, то назад, то в стороны, он как обычно много жестикулировал. За этот вечер она не видела даже, чтобы они с ректором хоть раз переглянулись, не то чтобы общались. Они, в целом, вели себя так, будто и не знали друг друга. И это было странно. Только теперь она заметила это. Каждый родитель подходил к каждому преподавателю, благодарил его, чаще они делали это вместе со своими детьми. Отец же подошел ко всем, кроме Прохорова. Хотя, по утверждению ректора, благодарить стоило именно его. Татьяна половину оставшегося вечера пыталась свыкнуться с этой мыслью, а вторую половину абстрагироваться от нее, но ни то ни другое ей так и не удалось.
Она ни с кем особенно не разговаривала. С Дашей и близняшками ей не хотелось общаться, но она все равно сделала с ними фото на память, хотя бы в знак уважения их многолетней дружбы. Хотя теперь она сомневалась, что это можно считать дружбой, скорее, просто ежедневным общением, вынужденным и рутинным. После того случая с Муравьевой Даша вела себя отчужденно, но продолжала фальшиво улыбаться и делать вид, будто ничего не было. Муравьева даже смотреть в ее сторону не хотела, а Даша продолжала на нее фыркать и огрызаться, как моська на слона.
Ни отец, ни подруги не заметили Татьяниных слез. Только Муравьеву что-то навело на подобные мысли, но угрюмое молчание Татьяны быстро отвадило желание задавать неуместные вопросы. Радовало только то, что на следующий день она должна была увидеться с Вадимом.
Как и предполагалось, отец ничего не заподозрил. Татьяна взяла с собой косметику, гигиенические принадлежности, свою любимую пижаму и тапочки, уложила все это в небольшой рюкзак, а сверху засунула олимпийку от костюма. На себя надела спортивные штаны, простую белую футболку и кроссовки. Уже хотела выйти из комнаты, но вспомнила про подарок. Она схватила с полки статуэтку маленькой балерины с ее лицом, вгляделась в фарфоровую себя в последний раз и бросила в рюкзак.
Перед выходом отец уточнил время ее возвращения, а потом обнял и пожелал хорошего отдыха. Сам он тоже куда-то собирался, поскольку тщательно выбрился несмотря на выходной день. Татьяна догадалась, что на свидание. Ей даже показалось, что отец рад ее отъезду на целых два дня.
Она взяла рюкзак и на автобусе доехала до дома Вадима. Конечно, она немного опоздала. К ее удивлению, он уже стоял у подъезда и курил. Одет он тоже был в серые хлопковые штаны и приталенную белую футболку без принтов, которая выразительно обтягивала мышцы груди и рук. В Татьяне проснулось жгучее желание упасть ему на упругую грудь в объятия сильных рук, но парень без всяких приветствий сказал ей делать другое.
– Кидай вещи на заднее сиденье, – бросил он перед затяжкой, указывая на припаркованный возле дома старый немецкий хэтчбек грязно зеленого цвета. Татьяна, взглянув на полуржавую колымагу, засомневалась, что на ней можно куда-то уехать.
