Он ожидал более унылого зрелища: тягостных стен, похожих на больничные, в которых хозяйничает неопределённость провинциальной разрухи. Но не встретил ни сердитой технички, ни насупленных нянек. Его провели по вполне уютному коридору, из которого можно было заглянуть в комнаты с белыми кроватями и игрушками. Дети занимались своими непритязательными делами. В одной из комнат танцевали, если так можно было назвать странные телодвижения интернатовцев. Там же аккомпанировали на бубнах, ложках и трещотках — получался облачный шум вокруг песенки, которую воспитательница играла на пианино. В другой комнате сидели за столами, некоторые дети — в инвалидных колясках.
Директор оказалась спокойной округлой женщиной.
— Спасибо за то, что нашли время, — поприветствовал её Ромбов.
— Рада буду помочь, — дружелюбно ответила она. — Мне сказали: вы по поводу Нины Ромашки.
Ромбов угукнул.
— Вы её помните? Её похоронили три года назад.
— Да, я работаю здесь шесть лет. Очень сложный ребёнок. Помимо синдрома Дауна ещё нарушение слуха, порок сердца, лейкемия…
Он решил, что с директрисой таиться не имеет смысла:
— У её могилы испорчен памятник. Закрашены глаза на портрете. Похоже на то, что это не хулиганство. Как вы думаете, это может быть связано с её жизнью?
Директриса задумалась:
— Не знаю… Наши дети почти всё время проводят в интернате. Контактируют в основном с воспитателями. Многие из них на обычное общение, как мы его с вами понимаем, не способны. Некому желать им зла. От них часто отказываются родственники. У Нины никого не было.
— Как она умерла?
— В хосписе. К сожалению, продлить ей жизнь было невозможно. Но мы старались наполнить те дни, что у неё были. До острого лейкоза.
Ромбов ждал ещё чего-то. Хотя бы соломинки, за которую можно было схватиться. Но пока что все его встречи вели к тому, что его теория трещала по швам.
— Что конкретно вы ищете? — спросила женщина.
Ромбов опустился на гостевой диванчик и обхватил виски, пытаясь вернуть кружащуюся мысль на нужную орбиту:
— Не знаю, — он помолчал. — Кто-то портит памятники. Непонятно зачем. Всюду маленькие девочки, но разные. Девочки никак не связаны, смерти никак не связаны. Что это такое?
Последний вопрос он задал себе, но по инерции адресовал директрисе, посмотревшей на него с некоторым недоумением.
— Вы нормально себя чувствуете?
Он рассеянно кивнул.
— Если у вас будут более конкретные вопросы…
— Да, спасибо, — он поднялся с дивана. — Только последнее: не сохранилось ли у вас фотографии девочки?
— Давайте посмотрим…
Она провела его в игровую комнату, где на стенах висело несколько досок с фотографиями, сняла оттуда фото с компанией детей:
— Вот, слева.
С левой части фото из инвалидной коляски смотрела девочка с коротким ёжиком волос, непропорционально высоким лбом и близко посаженными глазами.
— Спасибо, — ещё раз сказал Ромбов.
— Памятником мы постараемся заняться, — обещала она. — Можно ведь?
— Можно, — махнул рукой Ромбов.
Он выяснил, что не выяснил ничего. С одной девочкой произошёл несчастный случай, две другие умерли от болезней, причём в разных местах, а значит, он не имел дело с убийствами и маньяком, который после убийства зачем-то помечал своих жертв. Между собой дети не могли быть знакомы, жили в разных районах и принадлежали к разным социальным группам. Их родственниками, очевидно, не могли быть члены одной секты: у Ромашки вообще не было семьи, Гусевы казались дельцами и прагматиками, Гришаева была домашней системной алкоголичкой. То есть кто-то выбирал захоронения случайно, руководствуясь только тем, что там — маленькие девочки. Встречаться с родственниками Кошкиной он раздумал: пока что это не имело смысла.
I
Орган опеки, алкаю вниманья, Тифон Новгородский,
Я твоего, о повелитель бумажных чудовищ,
Рыком стозевным прошу не гневиться сотрудниц,
Словно в горах неприступных, гнездящихся по кабинетам,
А умоляю коленопреклонно представить возможность
К лучшему и милосерднейшему из деяний,
То есть прошу сим меня записать в кандидаты
На сирых деток грядущее усыновленье.
II
Я, Николай, утешитель малюток, Зелёнкин,
Вам во второй раз уже подаю заявленье:
Уведомляю, что очень желаю ребёнка;
Будет взлелеян он подобострастнее Зевса,
нимфы которого мёдом кормили на Крите.
Я одинок, не имею супруги — ни алчной Геры,
Ни расплетающей в доме ковры Пенелопы, —
Но я надёжно и благонамеренно трудоустроен:
Разнообразны мои трудовые занятья
И неизменны, как Гелия свет и Селены.
Я прилагаю характеристику с места работы,
А также справку о постоянном доходе,
Пусть невелик он, но, орган опеки, не мучай
Ты осуждением интеллигентного мужа,
Не насмехайся над чаяньем черноязыко,
Всё-таки больше выходит, чем две минималки.
III
Я проживаю в спокойном районе на Пермякова,
У водоёма, где ходит на поиск любви розовоперстая Эос
И, словно крылья стрекоз, содрогаются листья акаций.
После приватизации треть двупалатной квартиры
(Первый этаж, без балкона, сорок шесть метров)
В собственность мне перешла. Остальные две трети
Принадлежат много лет старикам благородным,
Оба они деликатные пенсионеры —