Приходилось с ней разговаривать. Много. Он никогда и ни с кем столько не говорил. Нужно было выслушивать о её самочувствии, о её бывших, об экзамене и упражнениях, о сотнях знакомых, след которых давно простыл, о модных коллекциях, о телепередаче, в которой невеста бросила жениха, или о том, как убили героиню второго плана в новом сериале. Он не знал, как объяснить, что всё в деталях записывается на его болванку, и эти бессмысленные данные потом уже не вырубишь даже топором.
Нужно было спать с ней. И это было то, что раскалывало его на части. Он постоянно думал о сексе, его одолевало желание обладать ею. Словно она была магнитом, а он мелкой железячкой. Ему всегда было мало. Но он не мог делать это так, как ему хотелось. Он не мог обладать ею в полной степени. Ей всегда не нравилось. Она его то останавливала, то ей было больно или недостаточно, она объясняла, он старался делать, как она показывала, и от этого часто терял желание и становилось ещё неудобнее. А когда оно возвращалось, она уже не хотела. Он боялся лезть к ней с этим чаще, потому что видел, что для неё секс — это какая-то каторга, хотя он старался подстроиться.
И ещё нужно было делить с ней кровать. Он никак не мог привыкнуть засыпать с другим человеком, отодвигался на самый край, но всё равно часами ворочался без сна. Он понимал, что так заведено между людьми и не мог объяснить, почему это ему не подходит. Поэтому стал уходить спать в кабинет.
Всё подчёркивало его инаковость, его отличность от обычных людей, когда она была рядом. И всё же его тянуло к ней. Он понял это сразу, ещё в первый их раз, поэтому и позвал к себе. Надеялся, что всё утрамбуется. Он никогда такого не чувствовал. В нём всё расшевеливалось, как будто заканчивался ледниковый период. Он вспоминал прошлое и думал, что то, что он сейчас чувствует, несравнимо больше и сильнее того, что испытывал раньше.
Но как же ему надоело отражать набеги на свои границы:
— Не могу.
— Почему? Мне не надо на работу, ты меня будишь, и я потом не могу заснуть… шарахаюсь полдня, как привидение, с мешками под глазами.
— Я хочу, чтобы ты завтракала со мной.
— А я хочу высыпаться, — Юля театрально швырнула кружку с недопитым кофе в раковину и ушла в спальню, где забралась в постель и придавила голову подушкой.
Витёк махнул Ромбову, чтобы подошёл.
— Чего тебе? — пробормотал Ромбов, который опять опаздывал и был не в духе из-за ссоры с Юлей.
— Чё такой вежливый-то с утра?
Ромбов посмотрел на приятеля уничижительно.
— Тебя, говорят, покоцали?
— Да уже нормально, — нехотя признался Ромбов, но внимание льстило.
— Погудим вечером?
Идти никуда не хотелось. За несколько недель он успел ужасно соскучиться по острой рабочей жизни, по своему заброшенному делу. Опять в его голове взвинтился гул, который Юля успела вытеснить своим появлением. Но одновременно почувствовал гордость за то, что теперь был как Витёк — с человеческими проблемами.
— Обещал девушке быть дома, — соврал он, чтобы похвастаться.
— Девушке? Ого!!!
— И работы накопилось… Ну, в общем, надо идти, потом расскажу.
Оставил Витька в изумлении.
После драки в клубе отдел оттаял, словно берлога весной. Его по-прежнему чмырили как младшего, подтрунивали из-за обеденных контейнеров с варёной курицей, странных привычек и молчаливости. По-прежнему сваливали на него бумажную волокиту, но теперь называли не Гугл, а Гуга, и в ироничном «эй, Гуга, все штаны просидишь» слышался не морозный холод, а братская насмешка. Как будто он претерпел боевое крещение и теперь считался за своего.
Весь сентябрь он бродил в каком-то задорном тумане. У него впервые в жизни была девушка. Она жила в его квартире. Он просыпался рядом с ней и учился засыпать рядом. Он нёс за неё ответственность. На работе наладилось. Его посвящали в общие дела и, наконец, перестали считать трусом.
И всё же в нём, словно борщевик, росло ядовитое раздражение против всего нового. С одной стороны, его волновали Юля, секс с ней, совместный быт. С другой — новая жизнь требовала огромной концентрации. Всё перевернулось вверх ногами, Юля бурлила, как горная река, и вечно чего-то требовала: внимания, денег, разговоров, перемен. Перемен он не хотел. Он буквально заставлял себя приспосабливаться.
Но чем дальше, тем становилось хуже. Ему не хватало пространства, Юля злилась. Он искал укрытия в работе — в стабильном и понятном мире. Но и там уже было тесно. Его, как прежде, вынуждали сдавать нормы, искать свастики и вызывать на допросы подростков. Тогда он снова погрузился в мир своих девочек.