Мы уж тебя воспитаем в полноценного члена нашего негромкого общества. У нас тут всё по распорядку, по часам. В семь утра – подъём, потом зарядка, потом игры физические и интеллектуальные, пока я тружусь над «Нижегородским некрополем», хотя, надо сказать, я разболтался, рассистематизировался из-за некоторых обстоятельств, сам стал восточным рынком с кисловато-острым облаком вокруг себя – сплошной взрывоопасный перец и маринованный имбирь. Но теперь уж дудки, теперь я себя возьму в руки, вернусь к накоплению эпитафий, к вашему воспитанию, к дорогим своим кладбищенским каталогам. Так вот, я тружусь до обеда, корплю над могильными именами, а вы тем временем занимаетесь школьными науками, а то развели тут необразованность, чёрные мозговые дыры мне, знаешь ли, не нужны; вы читаете наши любимые книги: «Дон Кихота» и «Монте-Кристо», «Повести Белкина» и «Чёрную Курицу», ещё Астрид Линдгрен и Андерсона, ещё Лермонтова и Тургенева, ещё «Педагогическую поэму» и «Как закалялась сталь», чтобы вырастали не рваньём каким духовным, а столпами общества нашего горемычного. Ещё вы в это время решаете математические задачки – это по возрасту: кто возится со сложением и вычитанием, кто с дробями, а кто с уравнениями и скоростями. Ещё рисуете леса и домики, цветочки и тигров – акварельной бумаги на вас не напасёшься, но есть краски, и обрывки моих трудов и затруднений, и кисти козлиные и беличьи, которыми можно вывести кучерявую майскую сирень, треснувшую мамину вазу, серого коня под деревом, что нахватался яблок от яблони, и ещё всех нас, взявшихся за руки, восемнадцать сестричек и меня, Утешителя Малюток. Потом обед, но вам, слава богу, пища не нужна, а то у меня при такой скромной доцентской жизни материального обеспечения не хватило бы на прокорм всей оравы. В общем, я ем первое попавшееся: кашу или яичницу, а чаще бутерброды с варёной колбасой из магазина за углом со сладким чаем или печенье с молоком, а вы хохочете – «у тебя усы остались» или «ой, Коля, ты заляпался майонезом». А потом мы всем отрядом придумываем развлечения: устраиваем концерты с песнями и страшными историями или смотрим мультики. И у нас с вами в этом отношении царит подлинная демократия. Ты знаешь, что такое демократия? Это когда все мнения учитываются, но побеждает крупнейшее. Так вот, мы голосуем поднятием рук и выбираем занятие. Ну а потом уж и вечер подползает с машинным шипением, с бензиновыми уличными разливами в лужах и заглядывает, змеюка, в наши грязноватые стёкла. Тут-то я вас и укладываю спать, а вы сопротивляетесь, елозите, отказываетесь закрывать глаза и иногда даже дерётесь подушками и прыгаете на диване. Но я это дело пресекаю, ведь мы ценим здесь дисциплину, а бывает, когда дневные труды окончены, я пою вам колыбельные.
Давай свою плечевую косточку и две пониже – мы их облепим глиной и придадим им форму руки. Теперь левую. Давай правую руку, левую руку – звучит так, будто я тебя собираю в садик или в школу. Как будто меня самого отправляют куда-то в зимнее утро. Давай руку теперь вторую что ты брыкаешься что ты хнычешь трясогузка по гузке давно не прилетало так я тебе устрою сейчас этой вот линейкой а линейка была огромная школьная на полметра изрисованная моими рожицами но от того не менее увесистая и не более весёлая. И от них которые меня тащили по сугробам уже с утра пахло спиртом и бедностью я падал на живот и орал в снег что не хочу никаких холодных утренних передвижений и снег кололся между варежками и рукавом и между шарфом и курткой и тащили они меня тогда за капюшон в садик прямо лицом и животом по снегу так что я подпрыгивал на сугробах но упирался в снежные волны это белое море было единственным морем которое я знал. У них, у прочих обитателей садика и жизни, были другие моря – с дельфинами, раскалённой галькой и торговцами раками, а у меня только моя присадиковая зима, со слезами смешанная. Поэтому и запомнил, как мы во сне на пирсе познакомились. А кто эти тащившие? Я никогда об этом не вспоминал до сих пор. Если рассуждать логически, то мама или папа, но я не помню ни лица, ни пола и не помню их такими, с линейками и шарфами-удавками. Честно говоря, и вовсе их помню сразу убогими стариками, совершавшими электричечные перебежки на дачу к малине и флоксам и прилетающими, словно птицы, на зимовку в нашу квартиру, где живут тихой жизнью, почти не вылезая из комнаты, просиживая дни и вечера за телевизором, и иногда только швыряют оттуда претензии про уборку, покупки и непотребляемых тараканов.