Платок прошел сквозь грудь Лаканики, не причинив никакого вреда, но она все же подчинилась приказу и медленно отплыла назад.
– Мне так жаль, – снова сказала она. – Я знаю, что твой волшебник сделал для этих детей. И духи Кракова тоже знают. Мы…
– Уходи, – сказала Каролина. – Если вы все знали, надо было помешать Брандту арестовать его и Джозефа. Они еще были бы здесь, если бы вы им помогли!
– Я хотела бы, чтобы было так, но у нас нет такой силы. Мы по большей части действуем во сне и в мечтах, – сказала Лаканика. – Но знай, что дети, которых вы спасли, в безопасности. Они никогда не увидят, во что превратился мой луг. Они все станут взрослыми, и некоторые родители даже смогут вернуться к ним в будущем.
Каролина хотела ей верить. Она думала, что взрослеть – это ужасно, пока не увидела, как шаг за шагом это происходит с Реной. Теперь ей казалось, что это самое важное на свете.
– Прости, что я кричала на тебя, – сказала Каролина. – Но мне так больно.
– Разбитое сердце болит больше всего на свете, – пояснила Лаканика.
– Но мое сердце не разбито, – возразила Каролина.
– Разве ты не чувствуешь? – спросила Лаканика.
Каролина хотела снова возразить, но не могла лгать, скрывая боль в груди. Там, где всегда было ее такое крепкое сердце, теперь стукнулись одна о другую его половинки.
– Как мне его починить? – спросила Каролина.
– Боюсь, что это невозможно, – сказала Лаканика. – Но со временем оно будет болеть все меньше. Его успокоят счастливые воспоминания, моя куколка.
Последние слова Лаканики прозвучали почти как вздох, и Каролина увидела, что она начинает дрожать, словно марево, и расплываться.
– Подожди, – сказала она. – А что мне теперь делать?
– Со временем за тобой кто-то придет, – сказала Лаканика.
– А потом? – спросила Каролина.
– А потом ты отправишься домой.
Глаза Лаканики закрылись, тело окончательно потеряло форму, и Каролина снова осталась в сарае одна.
Каролина не могла точно сказать, сколько времени пробыла здесь вместе с другими игрушками.
Зимой женщины, сортировавшие горы вещей и воспоминаний, прятались в сарае от холодного ветра. Летом они закатывали рукава, обнажая обожженные солнцем руки. Но в любое время года, сортируя вещи умерших, они приглушенными голосами обменивались слухами, стихами и рецептами.
Они клялись любить.
Они клялись мстить.
Они клялись помнить.
Каролина чувствовала, что ее время в мире людей тает, как песок в часах. Сначала клочками осы`пались ее волосы, ставшие из золотистых темно-серыми от пыли и грязи. Ее платье распустилось, словно за нити тянули невидимые руки. Ее деревянное лицо истрескалось и покоробилось от дождя и снега, которые попадали на него.
В минуты, когда Каролина больше не могла переносить столько горя, что окружало ее со всех сторон, она позволяла воспоминаниям перенести ее в прошлую жизнь в Кракове. Она чувствовала запах яблок в тесте, которые так любил жарить Кукольник, и слушала, как Джозеф играет на скрипке. Она представляла себя в любимом кукольном домике Рены и воображала, в какие игры они могли бы играть.
Однажды дверь в сарай распахнулась, и в него влетел Догода. Его облачные крылья медленно хлопали, вздымая волосы и юбки работавших женщин, хотя они его и не видели. Каролине захотелось, чтобы они увидели его: окружавшие их ужасы не тронули его цветочную корону – маленькое напоминание о красоте, которая когда-то была в этом мире и во многих других.
От вида доброго ветра сердце Каролины заболело еще сильнее. Последний раз, когда они были вместе, она вот-вот должна была познакомиться с Кукольником.
– Здравствуй еще раз, – сказал Догода.
Каролина попыталась сесть, но теперь ноги не слушались ее, как раньше. Они слишком сильно шатались и дрожали.
– Пожалуйста, отнеси меня в тот мир, где сейчас Кукольник, – попросила она Догоду. – Ты уже однажды принес меня к нему. Можешь сделать это еще раз?
– Я не могу попасть в место, куда попадают души людей, покинувших этот мир, – ответил Догода, и каждое его слово было тяжелым от боли. – Для этого есть другие ветра и другие ду´хи. Все, что я могу, – это отнести тебя обратно в Страну Кукол.
– У меня ничего не осталось в Стране Кукол, – пояснила Каролина, – кроме еще одной войны, которую я не могу остановить.
Она чувствовала себя жесткой, словно острый нож, стремящийся вонзиться в чью-то грудь. Ей хотелось причинить кому-то такую же боль, какую чувствовала она сама. И если этим существом окажется ветер – что ж, так тому и быть.
– Все войны заканчиваются, Каролина. Разве Кукольник тебе этого не сказал? – спросил Догода и опустился рядом с ней на колени. – Твое тело больше не может держать твою душу. Пришло время покинуть этот мир.
Каролина наклонила голову. Если бы Кукольник все еще был рядом, он починил бы ее волосы, и платье, и ноги. Его умелые руки, может быть, починили бы и ее сердце. Но его душа тоже улетела далеко-далеко отсюда.
Изо всех сил стараясь говорить твердо, Каролина спросила:
– Это больно – расставаться с телом?
– Может быть, лишь на миг, – сказал Догода. – А потом уже нет.
