– Виноват, – сказал Лоринов. —
– Благодарю! – сказал он.
– Стрыляй на здаровье! – сказал Его Величество.
– Эта царский милость, – сказал он.
– В Бессарабия много жид, жид хитрый хитрый, – просветил Государь своего генерал-губернатора.
– Немного молдаван, тот есть тупой, совсем тупой, русский не понимать, не учиться как я, – сказал – Государь, выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского рыбного техникума.
– Гагауз есть или не есть, моя не знать, может все и срака, – сказал Государь.
– В смысле, рака, – сказал он.
– Ну, то есть, врака, – сказал Государь.
– Если твоя не справиться, моя твоя в зиндан сажать, пиф-паф стрелять, – сказал он.
– Все понимать, чурка нерусская? – сказал
Лоринков, со вздохом, кивнул.
– Хорошо, – сказал Государь.
– Тогда уматываь, – велел он.
– Моя творить намаз, – сказал он, и хлопнул в ладоши.
Принесли коврик в позолоте. Лоринков, пятясь, стал выходить. В это время в гигантскую залу дворца – бывшего в 20 веке, по смутным источникам, каким-то ГУМом, – вошла, ослепительно улыбаясь, имиджмейкер и спичрайтер Государя, легендарная Алиса Джамхан-Полываева. Это была самая прогрессивная женщина Востока Империи, в свое время написавшая художественное произведение «Салями и Далгат», в котором в форме притчи рассказывалось о родо-племенных отношениях современного Дагестанского герцогства. Также она сочинила несколько стихотворений, положенных на музыку капельмейстером Двора, композитором Умаром Крутым, представителем славного рода Крутых. Алиса поманила Лоринкова – наманикюренный длинный ноготь блеснул горским кинжалом в полутьме дворца, – и сказала:
– Лоринков, а ведь вы, как мне известно, пописываете, – сказала она.
– Не без того-с, – сказал, покраснев, Лоринков.
– Экий вы, – сказала Алиса.
– Не без того-с, – сказал Лоринков.
– Значит, Государь желает, чтобы вы, во время своего пребывания на посту… – сказала спичрайтер Государя.
–… вели записи, кои впоследствии можно было бы изучить, – сказала она.
– В художественной форме-с, – сказала она.
– Не знаю, справлюсь ли я, – сказал Лоринков, пуще того покраснев.
– Справитесь, – сказала Джамхан-Полываева.
– Я читала кое-что из вашего, – сказала она, – и могу сказать…
–… что ваши книги несут двойную нагрузку для нашего читателя, являясь то ли констатацией факта, то ли иронической постмодернистской позой, – смогла сказать она.
– А?! – оживился Лоринков, расслышавший только слово «поза».
– В общем, в путь, – сказала спичрайтер Его Величества.
– И не щадите там никого, – сказал она.
– Мы наслышаны о вашей похвальной жесткости в чухонском краю, – сказала она.
– Браво! – сказала она.
Лоринков откланялся и был прямо из дворца препровожден на вокзал…
…сейчас, два дня спустя, генерал-губернатор уже писал начало своих воспоминаний о пребывании в Бессарабии – хотя и не приехал туда даже, – чтобы иметь на всякий случай заготовки. На третий день, знал Лоринков, Малороссия кончится и он попадет в Бессарабию. Как отнесутся к нему новые подданные Его величества? Каков будет порядок управления губернией? Найдет ли он общий язык с военными властями, которые сейчас управляют Бессарабией? Лоринков тщательно переписал все эти вопросы в тетрадку, и приписал»… вот какие вопросы мучили меня перед встречей с жителями вверенной моему попечению губернией».
Хлебнул еще коньяку. Расстегнул рубаху. Болело сердце. Как там детоньки, Марусенька? Генерал-губернатор намеревался установить распорядок дел, и лишь потом вызвать семью. Как они там, подумал он с тревогой. Но все-таки, отчего так болит сердце?..
Встал, оперся об открытое окно, выглянул.
Вдоль дорог, как столбики или суслики, стояли крестьяне Малороссии.
– Чего это они? – спросил Лоринков помощника, молодого ретивого товарища генерал-губернатора, Маратку Гельмана из выкрестов.
– Голодать-с изволят, – подобострастно сказал Маратка.
– После войны-с да реквизиций-с не изволят обладать-с едой-с, – чересчур изысканно сказал Маратка, старавшийся блеснуть.
– А почему у дороги? – спросил Лоринков.
– Милостыню-с просят, – сказал Маратка, и плюнул из окна.
– Гельман, вы же не верблюд, – сказал Лоринков, поморщившись.
– Извольте плевать в плевательницу, – сказал генерал-губернатор.
Покрасневший помощник отправился к плевательнице, а Лоринков, взяв пару булок с подноса, намазал их маслом, положил внутрь икры, – придавив мякиш, – и бросил, когда поезд замедлил ход. К булкам бросились фигурки, началась драка.
– Как там мои, – подумал Лоринков.
– Сыты ли? – подумал он.
От этого стало еще грустнее. Лоринков взял еще хлеба.
– Изволите жалеть-с, – сказал Гельман, вернувшийся в купе.
– Изволю, – сказал упрямо Лоринков.
– Как угодно-с, – сказал Маратка.
– Но это же-с славяне-с, – сказал он.
– Банда-с, – сказал он.
– Великая империя требует великих жертв, – сказал Лоринков сухо.
– Совершенно верно, – сказал Маратка и потянулся записать.
– Но простят ли нас жертвы? – сказал Лоринков.
– Жертвы сдохнут-с, а детям тех, кто выживет, мы расскажем, что ничего такого-с не было, – сказал Маратка.
– И то верно, – сказал Лоринков.
Бросил хлеб на насыпь. Закрыл окно.
* * *
