– Сто так сто, двести так двести, ну, лет, – говорил он.
– Чем это от жизни-то отличается? – говорил он.
– То же самое, да еще и на пьяные хари соотечественников смотреть не надо, – говорил он.
– Вы подумайте, лейтенант, крепко подумайте… – говорил он.
– 1900 карат, алмаз… женщины… – говорил он.
– Всех моделей мира к вам перебросим, – говорил он.
–… тропический рай… – говорил он.
– Зона запретная для любого барана… – говорил он.
– Соглашайтесь, милейший, – говорил он.
Холодно сверкал пенсне – да-да, его лейтенант тоже нашел при обыске, но по просьбе задержанного, утверждавшего, что обладает слабым зрением, вернул, – постукивал копытом по папироске… Ронял пепел на стол…
– Чего вы, батенька, боитесь? – говорил он.
– В конце концов Вы молдаванин, – говорил он.
– А ваш национальный бизнес это предательство и контрабанда, – говорил он.
– Ну и бухать, если верить последним данным отчета ВОЗ, – говорил он.
– Пропустите контрабанду-меня, – говорил он.
– И предайте человечество, – говорил он.
– На вырученные забухаете! – говорил он.
– Убьете трех зайцев, спасете одного барана! – говорил он.
– Останетесь верны национальной матрице! – говорил он.
Улыбался, словно актер Гафт в кинокомедии про голую блядь Маргариту, которая стала невидимой и устроила еврейский погром каким-то задротам-критикам в Москве…
Звездой Альдебаран сверкал из табачного дыма редкий алмаз…
…Ожила вдруг мертвеющая на стене радиоточка. Затрещала, прокашлялась. Шесть утра уже, машинально подумал Петреску. Заиграл гимн страны.
– Дештяпте те ромыне, – запело радио («вставай румын» – первые строки гимна).
Баран от неожиданности уронил папироску себе на шерсть. Вздрогнул. Зашипел.
А лейтенант Петреску резко вздернул опустившийся было к груди подбородок.
* * *
…глядя на гаснущие в глазах барана отражения звезд, лейтенант Петреску вытер со лба пот, Уже не похмельный, ледяной, а трудовой – горячий, целебный. Воткнул лопату в землю.
Подумалось вдруг некстати.
– Если, согласно теории баранов с планеты Кропекс и Марса с Энгельсом, – подумалось.
– Человек не работающий превращается в барана, – подумалось.
– А баран работающий превращается в человека, – подумалось.
– То в кого превращается человек работающий? – подумалось.
– Уж не в Сверхчеловека ли? – подумалось.
Тяжело дыша, скатил тело расстрелянного глубокой ночью шпиона с планеты Кропекс в вонючую яму. Туда же, – но уже с сожалением, – скинул тела стажера, машинистки и стукача. Оставить их в живых не представлялось никакой возможности. В час, когда планета находится в опасности, знал Петреску, утечки недопустимы.
Как и жалость.
Закопав яму, бросил лопату в кусты поодаль, закурил. Оглядел яму поодаль, побольше. В ту он поскидывал трупы овец из отары Георгице.
Звездное небо, обычно такое умиротворяющее и милое, глядело на него миллионами глаз вторжения. Мерцали спутники шифрограммами пришельцев и врагов. Марс алел не пустынной красноватой из-за освещения пылью, а кровью солдат армии вторжения. Венера бухла не влажным слизняком и не античной Афродитой, а источником воды для авангарда пришельцев.
Космос нам Чужой, знал теперь лейтенант.
Как знал он и то, что всё только начинается.
И что ему предстоят еще годы отшельничества и невидимой никому борьбы. Лейтенант намеревался создать на Земле специальные центры – вроде насыпных рисунков в Наске, – с тем, чтобы корабли пришельцев ошиблись в расчётах и разбились уже при приземлении. Ложные костры береговых пиратов, вспомнил уроки истории Петреску. Взглянул последний раз в небо. Отвернулся.
Пошёл прочь.
«… признаюсь честно, – получив известие Государя-Батюшки о том, что мне надлежит в ближайшее время прибыть в Бессарабский уезд, дабы возглавить комитет правительственный в целях укрепления власти российской в сиём месте, недавно приобретенном Короной, – я не был обрадован. По слухам, Бессарабия, коей мы владели в позапрошлом веке, когда знамена большевистских безбожников трепетали над стенами большой Кремлевской мечети, – тогда собора Василия Блаженного, мир ему, – представляла собой пустынную землю, населенную лишь малоизученным в современной Рашкоимперии народом „еврейцы“, с редкими вкраплениями „молдаван“ и, якобы, „гагаузов“, о коих, впрочем, никакими достоверными сведениями наше Департамент не представлял…»
– Тук-тук-тук-тук, – отстукивали километры колеса поезда, несшегося по выжженным степям Малороссийской губернии.
– Тук-тук-тук, – напевали они.
Молодой генерал-губернатор Бессарбско-Одесского уезда, статский советник господин Лоринков, прикрыл глаза, не выпуская из рук стального пера. На том было выгравировано «От Государя, с Божией милостию». Многие советники Его Величества хотели бы получить такое именное стило, подумал довольно Лоринков, но для этого требовалось проявить недюжинные административные способности.
