— Уже иду! — Он снова повернулся к детям, нахмурился и погрозил пальцем. — Ведите себя хорошо. Si?
— Си, си… — устало подтвердил Фриц. Глаза его слипались.
Фриц к этому времени уже мало что соображал. Бурные события прошедшего дня, вся эта суета и беготня измотали его вконец, а еда и тёплая постель довершили дело. Донимали блохи. Он не уснул, но впал в какой-то полусон. Так и лежал, изредка через силу отвечая на вопросы девочки, которая, казалось, и не думала засыпать. Совсем ещё ребёнок, она быстро уставала, но так же быстро набиралась сил, и у неё было достаточно времени для игр, расспросов, болтовни и поисков своей звезды. Фриц ей завидовал и злился на неё, одёргивал извечным, взрослым якобы «Да спи ты наконец!», но в итоге и девчонку не унял, и сам уснуть не смог. В принципе он понимал, что болтовня была естественной реакцией девочки на любые события. Точно так же вела себя его сестра, и мальчишка против воли погрузился в воспоминания. Картины прошлого, как в тумане, проплывали в его усталой голове, пробуждая в сердце грусть и безотчётную тоску, пока Фриц не понял, что девочка опять о чём-то его спрашивает и трясёт за плечо:
— Фриц! Ну Фриц же… Ты слышишь?
Ну чего ещё? — недовольно отозвался он.
— Выброси руну.
— Зачем тебе?
— Хочу узнать, что с нами будет. Выброси.
— Сама выбрасывай, я спать хочу… Вон кошелёк, в штанах, в кармане,
— Я? — удивилась она. — Мне нельзя…
— Почему? Сама меня учила, а теперь — «нельзя»… Забыла, что ли?
— Нет, не забыла! — Девочка села, взяла Пьеро подмышку дотянулась до стула, где лежала их одежда, и зашарила по карманам. — Вовсе даже не забыла! Только это же твои руны, а не мои, ты к ним привык, они тебя слушаются… Вот, возьми.
В руку ему ткнулся кожаный мешочек.
— Они не мои, — сказал Фриц.
— Как не твои? — удивилась девочка. — А чьи?
— Моего учителя,
— Господина Карла?
— Нет, не его. Другого. Прежнего. — А кто он?
— Он… — Фриц на мгновение задумался и понял, что у него нет никакого желания об этом говорить. — Он умер, — закончил он. — Знаешь, давай спать. Я устал.
Октавия принялась толкать его в бок.
— Ну Фриц, ну расскажи-и… А кем он был? Тоже артистом?
— Нет. Он был… лекарем. — Мальчишка подумал, что надо бы на этом и остановиться, но не удержался и добавил: — Странствующим лекарем, травником… и немного волшебником.
— Ой, правда? — Октавия аж подскочила, — Ты не врёшь? Он на самом деле был волшебник? Как здорово! А он тебя научил чему-нибудь?
— Отстань,
— Покажи что-нибудь! Ну пожалуйста, пожалуйста! Я никому не скажу.
— Не хочу.
— Ну Фри-иц… — опять заканючила та.
Мальчишка вздохнул и тоже уселся на кровати. Сил спорить не было. Притом, где-то внутри него уже проснулся маленький обиженный лисёнок хвастовства и точил коготки. За несколько последних дней эта сопливая дурёха столько раз доказывала, как много она знает и умеет, что у Фридриха буквально руки чесались показать ей, что он тоже не лыком шит.
Он огляделся.
— Видишь свечку на столе?
— Где? — Октавия обернулась. — А… Вижу.
— Смотри, что будет. — Фриц стиснул зубы, напрягся и вытянул руку, привычно концентрируя в пальцах холодные мурашки магической силы. — Раз… два…
— Ой… — заёрзала Октавия. — А оно не это?..
— Помолчи. Раз… два… три!
Он шепнул наговор. Теплая волна заплескалась в рукаве рубашки, в пальцах защипало, и огарок сальной свечки с треском вспыхнул, зажёгся…
…И тотчас ожил браслет у Фрица на запястье!
Фриц совсем забыл о нём (равно как и о словах Единорога) и не на шутку испугался. А полоса металла будто сжалась, стала уже и теснее, даже врезалась в запястье. Кожу под ней немилосердно закололо, словно бы на внутренней поверхности браслета выросли вдруг тысячи иголочек или на запястье намотали плеть свежей крапивы. Камни запульсировали красным, и, прежде чем Фриц сообразил, что делает, он уже сорвал свой талисман и теперь держал его в руках, сердце его бешено колотилось.
Октавия тоже почувствовала неладное — сперва обрадовалась, но посмотрела на Фрица и испугалась:
— Фриц? Фриц, что с тобой? Фриц!..
— Да погоди ты… — Мальчишка соскочил с кровати, ёжась подбежал к столу и теперь при свете свечи разглядывал багровую полосу на запястье, где уже появились первые волдыри.
— Чёрт… — Он закусил губу.
— Что это?
Неугомонная девчонка уже выглядывала у него из-под мышки.
— Любопытной кошке прищемили ножку! — грубо ответил ей Фриц, в основном чтоб скрыть дрожь в голосе, и щёлкнул её по носу.
— Ой!
— Чего вскочила? Марш в кровать!
Он прогнал ее обратно и накрыл одеялом, сам забрался следом и некоторое время молча лежал, вертя в руках злополучный браслет. От пола и окна тянуло сквозняком, пламя свечи металось и потрескивало. Зеленоватый сплав был холоден и тускл, в нем ничего не отражалось.
«Лёд, — штормовым предупреждением гудели в голове у мальчика слова Единорога. — Твоя болезнь на время замерла. Замёрзла. Прекратилась. Но не вздумай колдовать; тогда она оттает, А ты отныне один, и следующий наговор может стать для тебя последним».
