А мама, очевидно, все еще чувствовала себя экзаменуемой. Наконец попался билет, который она знала (по натуре мама никогда не была болтливой).
– Да, теперь нормально, – подхватила она, – но это было ужасно!
Время от времени мама набрасывалась на воспоминание, проплывающее в голове, с проворством дикой кошки, преследующей добычу. Я точно знала, о чем она. В тот день, когда Лия ушла из своего не очень счастливого дома, Несс забрела к нам, босая и растерянная. Я брала интервью у нефтяного магната в городе, а мама была дома, ища давным-давно позабыв что. Она была идеальным собеседником в кризисе – сострадательное сердце и полнейшая каша в голове (неистерзанный ум и не в силах дать такого простого утешения). Она встретила убитую горем Несс и, несомненно, заключила ее в объятия. Они не слышали, как я вошла. С порога гостиной я увидела их на диване: Несс полусвернулась-полураспласталась, как ленивая старая собака, на груди матери, а та нежно поглаживала ловкими пальцами ее волосы, тихонько напевая ту же колыбельную, что и мне в детстве, – «Золотые сны»[5]. (Отец, которого, помимо краткого увлечения йодлем, не трогала никакая музыка, написанная позднее пятнадцатого века, категорически утверждал, что Битлы сперли текст у неизвестного автора древности.) Сначала, как ни дико звучит, я подумала, что Несс тоже поет, потому что она едва слышно поскуливала, но вскоре поняла, что это были звуки горя, рыданий, которые переходят в дрему. Я сразу догадалась, что произошло, и молча вбирала глазами живописную картину нежности между двумя самыми дорогими мне людьми. Потом заметила Карла, который сидел за дверью в наушниках и играл в «Футбольный менеджер».
Даже в первый момент я понимала значимость того дня, хотя и не представляла, куда он нас приведет. Это был конец эпохи. Лия переехала в квартиру около магазинов. Несс чуть не сошла с ума. А в сердце мамы трагедия зажгла огонек, дала ей цель. Давно я не видела ее в таком ясном рассудке. Мама велела мне набрать для Несс ванну (я набрала) и принести ей чашечку чая (я принесла). Она поставила чай рядом со спящей Несс, высвободилась из-под нее и с почти военной целеустремленностью потащила меня в кухню. Я трусила позади, как всегда поражаясь, насколько молодо мама смотрится – со спины она сошла бы за тридцатилетнюю. На кухне она приказала мне сообразить обед для детей – Иви ушла, но Полли с Энни играли наверху. На короткие двадцать минут мама – ее храброе сердце, сострадательная практичность – снова была со мной; она спросила, что произошло, и без осуждения слушала, что они давно ссорились, в наш последний совместный отпуск Лия за две недели не обмолвилась с Несс и парой слов. Все это было для мамы ново, хотя я уже не раз говорила ей, что их отношения испортились.
– Бедная Несс. Бедные дети. Бедная Лия, – произнесла она спокойно и, поглядев в окно секунду-другую, добавила: – А у Лии характер…
Мне это заявление показалось странным.
Мама начала прибираться. Телефон сунула в холодильник, а молоко – в шкафчик с чистящими средствами. Когда Несс, пошатываясь, вошла на кухню, повернулась и спросила:
– Ванесса, ужасно выглядишь! Что случилось?
Самое худшее в болезни Альцгеймера – то, что ты кажешься бессердечным. Абсолютно незаслуженно…
– Появился кто-то третий? – спросила Рис-Эванс со сладострастным блеском в глазах.
Наличие третьего предполагали все. Обычно так оно и бывает, да, доктор Р.? Нужен кто-то, чтобы нас мотивировать, дать пинка. Что сподвигло Лию? Думаю о том, как же плохо ей было, если она решилась навлечь на свою семью такое горе! Она была несчастна, мы все это знали. Однако принимали как факт, почти как шутку: однажды она пообещала сама себе на Новый год, что начнет ходить пружинистой походкой – надеялась взбодриться. Я никогда не знала ее другой. Я была уверена, что третьего нет, это мне и нравилось в Лие. Она стремилась к порядку в жизни. Хотела ее изменить – и изменила.
По дороге в ванную, где Несс отчаянно рыдала в ароматной пене, я заглянула к детям. Энни и Полли развалились на кровати и смотрели что-то смешное на «Ютьюбе», причем Энни жадно нюхала пальцы Полли. Я обняла пахнущую шоколадом Полли. Через секунду-другую она сказала:
– Мне не видно, Конни.
Я отпустила.
