– Да, знаю, ей хуже.
Рис-Эванс уставилась на меня, не на грудь или обувь, а прямо в глаза. Воцарилась неловкая тишина, и я поспешила ее прервать.
– Что поделаешь, никто из нас не выйдет отсюда живым…
– А ты сама? – спросила она, как настоящий доктор, о чем я все время забывала. – Как справляешься?
Вопрос меня удивил.
– Я?
– Да, как ты вообще?
Я была ошарашена. С тех пор, как заболела мама, никто не задавал мне таких вопросов. Спрашивали, как родители, как дети, как Карл, как Несс. Никто не спрашивал, как я.
– Ну…
Я чувствовала себя голой; к глазам подступили слезы. Она это заметила. О нет, теперь на всех рождественских ярмарках будут припирать к стенке и сосать мне кровушку!
Хотя мои беды в сравнении с бедами остальных казались ничтожными, с момента расставания Несс и Лии я чувствовала, что уже не та, что прежде. Меня покинули силы. Я рассыпа́лась – не сразу, по кусочкам. Как мы с Карлом ни упахивались на работе, денег всегда не хватало, мы жили далеко не по средствам и с каждым месяцем сильнее увязали в долгах. Работа тоже трепала нервы: я написала для крупной газеты статью о директоре фармацевтической компании, и в раздел «Комментарии» посыпались язвительнейшие нападки с переходом на личности, которым просто не было конца. Теперь я знаю, что так бывает всегда, но если вы ни разу не прочувствовали сие на собственной шкуре, то объяснить очень сложно. Как журналистка, я должна на это плевать, такое нынче в порядке вещей – сама виновата, что принародно высказала свое мнение. Но я никогда не умела ни на что плевать и, на беду свою, ввязалась в полемику. Стало только хуже; последовали угрозы изнасилования и ехидные замечания, что для групповухи я слишком уродлива. Кто вообще эти люди? Еще одна штука, не в меру меня беспокоившая (признаю, смехотворно и незрело): я увидела в «Фейсбуке» снимки университетских приятелей с вечеринки, куда меня не пригласили, и неожиданно расстроилась; глубокой ночью меня точили мрачные мысли. В довершение ко всему Карл много консультировал за границей, его часто не было; я одна управлялась с детьми и помогала стремительно сдающим родителям. Я все больше за них беспокоилась и в любую свободную минуту перебирала у них дома барахло, которому конца не было. Джош, видимо, решил, что я непробиваемая дура, – что ни скажи, все ему казалось нелепым и встречалось презрительным фырканьем; в школе он схлопотал «неуд» по поведению. Энни тоже попала в переделку – ввязалась в драку на детской площадке и отправила одного мальчика в травмпункт. Неудачи по всем фронтам. Я чувствовала, что отдаляюсь от Несс. Ее жизнь изменилась, она на всю катушку использовала недели без детей, частенько пропадала в выходные в спа со старыми приятельницами. Пыталась вытащить и меня, а я, разумеется, пойти не могла, потому что на мне держался дом. Я чувствовала себя изолированной и одинокой. Я больше не была для Несс на первом месте, ее жизнь изменила направление.
На той неделе я однажды проснулась и почувствовала отчетливое дуновение несчастья. На горизонте темнела хорошо знакомая мрачная туча…
– Навалилось со всех сторон… – произнесла доктор Рис-Эванс. – Признаться, что тебе несладко, – не преступление.
Сибо просунула голову в дверь.
– Миссис де Кадене вернулась?
Мы с Рис-Эванс переглянулись и вскочили. Мама ушла в самоволку. Мы безрезультатно обшарили здание и в конце концов обнаружили ее за углом – она беседовала с зеленщиком о способах приготовления баклажанов.
Такие вот дела, доктор Р. В тот день мама начала глотать флорадикс, а я – лофепрамин.
