Несс лежала в ванне неподвижно, повернув голову и положив руку на грудь, как раненый святой Себастьян. Знаю, нехорошо пользоваться моментом, но Несс всегда была странно стеснительной и прятала свое тело; хотя мы вместе отдыхали и загорали на многочисленных пляжах, в тот день я впервые увидела ее во всей нагой красе. Ее тело в самом деле было красиво, с милыми растяжками и своенравными волосками. Карлу наскучило слушать о ее совершенстве, и он раз за разом говорил, что у нее мальчишеская фигура, прямая, как жердь, и никакой задницы, мол, не за что ухватиться. Господи, когда он в последний раз хватал меня за что-нибудь? Слова, одни слова… У нас никогда не было такого страстного, хватательного секса. Довольно приятный дежурный половой акт раз в месяц – и всё. Или – где наша не пропадала! – внезапный шквал два дня подряд. Думаю, у вас, доктор Р., дела обстоят так же. Кстати, я недавно поинтересовалась у мамы, как часто они с папой занимаются любовью, и та ответила: «О, сейчас уже почти бросили, дорогая; пару раз в месяц, не больше». (Елки-моталки!)
– Как Полл? – спросила Несс, поворачивая ко мне лицо с коричнево-зелеными мешками под глазами.
– Смотрит «Ютьюб». Иви с Джошем еще не вернулись.
Старшие дети теперь официально встречались – очень странно и попахивает инцестом, но все равно славно.
– Это было ужасно, Кон! Полли заплакала, убежала и забилась под кровать. Иви хлопнула дверью.
– Ничего, дети живучие.
Иногда нам всем надо слышать милые банальности. Вам бы тоже не мешало говорить их почаще, доктор Р. А то прослывете сухарем.
– Стану разведенкой, которую никто не приглашает на ужин…
Я сжала пальцы у нее на ногах.
– Нет.
– Пообещай, что будешь меня приглашать!
– Конечно! Приходи и ешь у нас каждый вечер, радость моя!
– Я боюсь одиночества…
Она была так несчастна, так страдала. Эта страшная ранимость вызывала ужас и, признаюсь, острое любопытство.
– Ты не будешь одна, обещаю!
Я встала на колени у края ванны, сама чуть не плача. Порой мне казалось, что мы продолжение друг друга.
Все было глубоко печально. В тот вечер мы с Карлом лежали в постели, притворяясь, что читаем. Молча глядели в потолок, каждый в своем мире, начиная понимать масштабность произошедшего. Основы поколебались. Как ни странно, я перепугалась за собственную семью. Ввосьмером мы были надежной системой. Мы стали неразлучны, практически жили друг у друга, последние семь лет вместе отдыхали, собственно, даже предпочитали отдыхать вместе. С течением времени мы слились и ввосьмером ладили лучше, чем отдельными четверками. Лия и Карл часами играли в гольф и теннис, пока мы с Несс подолгу гуляли вдоль берега или бездельничали за книгой. Возникал большой вопрос: что мы без них? Я не знала ответа. Мы остались одни, лицом к лицу с реальностью собственных отношений.
В голове крутилось еще кое-что: я немного завидовала их свободе. Лия разорвала цепи, освободилась от условностей уютного мирка. Она не любила Несс и потому ушла. Не побоялась. Да, мама права: у нее характер.
Нам с Карлом следовало бы крепко обняться в сгущающейся темноте и шептать: «Мы не потеряем друг друга, не расстанемся!» А мы лишь покачивались, каждый по отдельности, на океане кровати.
– Надо ей помочь, Карл. Я за нее боюсь.
– Пусть приходит и зависает здесь, дети могут ночевать…
Он был добр, как всегда. Даже сказал, что мои родители могут переехать к нам; если папа не справляется, мама может жить у нас. (Намерение хорошее, но в реальности я знала, что все заботы лягут на мои плечи, ибо Карл часто уезжал по работе, и, несмотря на все свое очарование, доктор Р., мы с вами помним, не умел включить стиралку. А как я потяну работу, детей, дом и маму в придачу?)
Лежа в тусклом свете, я ощутила ужас пред лицом зыбкого будущего. Взяла Карла за руку, и он сжал мои пальцы, игнорируя, как и я, очевидность: было ясно как день, что надо заняться любовью – продемонстрировать единение. Однако ни у одного из нас недостало вдохновения…
Доктор Рис-Эванс упивалась каждым словом. Мама обнаружила потрясающую память, описывая чайную чашку, во что была одета Несс и что она ей пела, но скоро начала повторяться и резко прекратила подачу информации, завидев огромную иглу. Медсестра нажала на поршень шприца и выбросила вверх прозрачную струю. Мама вскрикнула и схватила меня за руку.
– Все хорошо, мама.
Страх перед уколами я считаю вполне здоровым: только псих может радоваться, что его пыряют иглой.
– Лучше смотри на меня, мам.
Я погладила ее сухую и тонкую, как бумага, кожу. Тревожные глаза стали водянисто-бесцветными. Перламутровая голубая подводка для глаз была нанесена криво и смазалась. Вдобавок мама перепачкала нос в губной помаде. Все вместе это придавало ей трагикомический вид. Она вздрогнула, когда огромная игла вонзилась в кожу, такую бледную рядом с эбеновой рукой медсестры.
– О чем это я, дорогая? – спросила она.
