Отворила дверь своего темного пустого дома. Спустилась в кухню, прибралась. Выключила свет и пошла наверх, поднимая по дороге раскиданную одежду. Помылась и почистила зубы, свободной рукой протерла раковину. Вернулась в спальню, задернула занавески, разделась и залезла в огромную холодную постель. Прислушивалась в темноте к звукам дома, покинутого обитателями; он казался странным, чужим и неполноценным.
Все теперь изменилось.
Энни прикончила попкорн, мы почти уже лежали на диване и сосали фруктовый лед на палочке, глядя, как бедные Базз и Вуди[8] спасаются с фабрики утилизации. Завибрировал телефон. Я вытащила его из кармана. На экране высветилось «Карл». Он работал в Сохо, монтировал последний эпизод; вероятно, закончил раньше и решил пропустить пивка. Я чиркнула пальцем.
– Да, дорогой!
Из-за мультика было плохо слышно. Закрыла рукой другое ухо.
– Привет! – сказала я.
Он не ответил.
– Алло! Карл!
Голос доносился издалека. Показалось, что он смеется. Я убрала с себя ноги Энни, встала с дивана, прижала телефон к уху и перешла в детскую.
– Карл! – сначала позвала, а потом крикнула я: – Карл!!
Он не ответил. Я прислушалась.
– О, детка!.. – произнес он.
Шутки шутит, типа.
– Что, малыш? – отозвалась я.
– Да, детка, да…
Нет, не шутит, голос напряженный.
– М-м-м… – продолжал он, как будто ест что-то вкусное; наверное, фисташковое мороженое, его любимое.
Серьезно, я подумала про мороженое. А потом засосало под ложечкой, и сердце накрыло мерзким ужасом, а разум продолжал нашептывать, что таковы условия сделки.
– А… да… вот так…
Не мороженое; скорее, поцелуй.
– Хорошо… – простонал он.
Опять ошибочка, не поцелуй.
Недвусмысленные звуки фелляции.
Следовало положить трубку… Но было в этом что-то завораживающее. Я не могла. Стояла с ногой на коврике «Твистера»[9] и мороженым в руке, прижимая телефон к уху и слушая, как отсасывают моему мужу. А муж и не подозревал, что я сейчас в заднем кармане его брюк, мое ухо и ее рот друг от друга в нескольких дюймах, и сердце бешено колотится у меня в груди. Оно колотится и сейчас, когда я пишу. И все-таки я слушала.
– Ангел! – сказал он.
Раньше так говорил мне.
– Лапочка! – сказал он.
Раньше так говорил мне. Почему я просто не положу трубку?
– Ты прелесть! – сказал он.
Этого он мне не говорил уже очень давно.
– Стой! Стой!!
На секунду я подумала, что у него проснулась совесть, и он вспомнил обо мне.
– Я хочу в тебя!
Знаю-знаю, надо было положить телефон, да, доктор Р.? А я просто не могла. Слушала приглушенные звуки сбрасываемой одежды, расстегивающихся молний, отрывистое, лихорадочное дыхание. Меня кинули на пол.
– Господи, ты меня заводишь! Трусики, белые трусики, как ты меня заводишь! Все в тебе меня заводит!
Я стояла, оцепенев, с телефоном возле уха, слушая исступленные стоны, вскрики на взлетах, болезненное наслаждение на вершине, вздрагивание и удовлетворенные вздохи во время долгого спуска вниз.
А затем – «ку-ку, ку-ку». Часы с кукушкой.
Да, вот оно, потрясение. Потому и выпали волосы: мой муж трахался с моей лучшей подругой.
В ту ночь Эмма лежала в кровати с книгой «Отель „У озера“». Она ужасно устала. Четырнадцатичасовой рабочий день: после Конни совещание – в самое ближайшее время от нее ждут заключения по делу Мортенсен, – потом ненадолго в суд по поводу процесса, который тянулся много месяцев, плюс целый ворох бумажек. Ее глаза в сотый раз пробегали одно и то же предложение и наконец закрылись. Читала она ужасающе медленно – меньше страницы в день, но книга помогала отключиться от неизгладимо реального сюжета: что привело любящую мать к точке надлома. В дреме ее сознание пустилось в свободное плавание. Закат на мосту Ватерлоо, поцелуй, настоящий поцелуй, белые трусики…
Она опустила книгу на грудь, смутно слыша, как Сай возится за дверью. У нее не было сил об этом думать, однако что-то между ними не так; они отдалились, и, что еще хуже, обоим все равно. Если он не работал, то играл в сквош или пропадал на репетициях. Она едва появлялась дома – работа требовала, как никогда, много внимания. Надо что-то делать вместе. Она обязательно что-нибудь придумает. Сходят в кино или театр. Что там Конни говорила про искусство?.. Эмма не вспомнила. Спустили унитаз. В мозгу жужжало легкое раздражение – она мысленно следила за передвижениями Сая в ванной и думала о неизбежных последствиях. Утром придется убрать мокрый коврик, криво кинутый на полу, и скомканное полотенце на перекладине, смыть с зеркала крошечные брызги от его электрической зубной щетки, сполоснуть раковину, вытереть капельки мочи на сиденье унитаза – мелкие каждодневные мужские следы. После стольких лет эта ерунда начинала сознательно ее беспокоить. Эмма всегда считала, что проблема в педантичном стремлении к чистоте и что с ней, наверное, ужасно трудно жить. Неужели Конни пробудила ее и заставила протестовать? Не открывая глаз, она нашарила выключатель и погасила свет.
