Эмма опустила дневник. Подошла к окну, глядя на солнечный денек.
– Провались все пропадом! – произнесла она решительно и повернулась к Конни. – Пойдемте-ка отсюда!
Вышла и вернулась в сопровождении медбрата, с коляской и одеялами. Конни посадили в кресло. Несмотря на довольно большой рост, она ничего не весила, словно ребенок. Эмма разглядела шрамы у нее на груди – мозаика ожогов на бледной землистой коже. Медбрат надел ей носки. Конни не сопротивлялась. Эмма укутала ее в одеяла и покатила из комнаты.
Сад был ухоженный, трава скошена, кустарник подстрижен. Ничего особенно нарядного, без клумб, но все равно приятно. К старой стене и огромным деревьям, где протекал ручей, вела дорожка. На улице Конни смотрелась по-другому, еще несчастнее, точно неуклюжий птенец, выпавший из гнезда. От холодного воздуха нос и щеки раскраснелись, пучки волос горели на солнце темной медью. Эмма достала из сумки шерстяную шапочку и надела на Конни. В центре сада стояла скамейка. Эмма поставила коляску на тормоз и села. Оглянулась на больничное крыло, его уродливую безликость, электронные двери, странные башенки. Развернула коляску, чтобы Конни хоть на мгновение забыла, где находится. И наверное, помогло, потому что очень скоро та, не открывая глаз, изогнулась и подставила лицо солнцу. Красивое лицо, благородное.
Эмма вытащила сигареты и зажигалку – вчерашняя Конни непременно это прокомментировала бы. Она скучала по той Конни, по ее колким замечаниям и пронзительному стремлению в прозе дней докопаться до сути.
– Сигарета на улице – приятно и парадоксально, – произнесла Эмма, не ожидая и не получая ответа.
Она закурила и убрала пачку в карман. Проверила телефон. Сообщение от Сая: «Увидимся после оркестра. Целую».
О чем это он? Сегодня концерт? Залезла в календарь. Нет, еще две недели. Вывод напрашивался только один: сообщение предназначалось не ей. Она перечитала его и долго глядела на последнее слово. Он никогда так не писал. Если адресовано не ей, то кому? Кому в оркестре он шлет поцелуи? Эмма подняла лицо к холодному голубому небу. Снова посмотрела на экран.
«Вряд ли», – написала в ответ и стерла. Потом набрала: «Это ты мне?» Снова стерла. Спрятала телефон. Она чересчур подозрительна, приписывает ему собственные мысли. Только потому, что она во время секса думала о другом мужчине, не значит, что муж ей изменяет. Эмма сделала глубокую затяжку, на секунду скрестила ноги и повернулась к Конни.
– Конечно, не сегодня, Кон, но вам придется со мной разговаривать. Только так я смогу помочь.
В кустах справа шумно щебетали. Эмма пригляделась. Маленькие птички латали гнездо. Подлетела отважная не по сезону пчела, интересуясь одеялом Конни. Эмма ее смахнула.
– Хорошо, буду говорить я, вы можете просто слушать. Во-первых, я хочу, чтобы вы знали: неудивительно, что вы не справились, когда умерла ваша мама. Одна, без близких людей, без опоры… У вас было горе, Конни. Тройное горе…
В ответ по-прежнему тишина. Эмма сосредоточилась на хлопотливых птичках в кустарнике.
– Я знаю, что такое горе, Кон… – произнесла она едва слышно. – И что такое ненависть к себе.
Одна из птиц спорхнула на траву и, повернув головку, смотрела на Эмму.
– Но мы из прочного материала.
Она неторопливо затянулась, медленно выпустила дым и замолчала. Обе застыли, как изваяния. Время сессии подходило к концу.
– Когда-нибудь вам придется рассказать, что произошло на Празднике урожая[10], Конни. Что вы сделали Несс. В полицию подано несколько заявлений, свидетелей много. Их версию я знаю. Но мне необходимо услышать это от вас; мне надо знать, что происходило у вас в голове.
