Я смотрела со стороны, как некая версия меня готовит ему сэндвич с консервированной фасолью. Он поблагодарил, съел, вытащил телефон и ушел наверх. Я отвела Энни в спальню; она болтала без умолку, на всю катушку пользуясь моей рассеянностью и выпрашивая сто фунтов на открытие бизнеса по продаже фруктового льда. Я с трудом уложила ее спать (она, точно акробатка, кувыркалась на верхней полке двухъярусной кровати, изображая, как ее пережевывает машина для утилизации мусора), а потом села на свою кровать, в которой изменилось все.
Даже руки мои стали чужими. Это были руки прежней меня, меня несколько часов назад, меня наивной.
Сейчас, вспоминая, как я по-идиотски сидела на кровати, ясно вижу: корень клокочущих во мне эмоций был прост – я чувствовала себя обойденной. Два самых дорогих мне человека исключили меня из своей компании. Я была лишней. Меня просто не хотели. Во мне не нуждались. Я оценивала себя гораздо выше, чем они. Какая дура! Сколько раз они желали, чтобы меня не было рядом и они могли бы без помех наслаждаться обществом друг друга, корчили у меня за спиной рожи – абсолютная нелепость моего там присутствия вгоняет меня в краску даже сейчас.
Долгие часы я сидела и ждала. Дети спали. Голова болела от острых, как осколки стекла, мыслей. Я то и дело спотыкалась о счастливые воспоминания; как я не увидела того, что было прямо под носом? Как презрительно я усмехалась, когда говорили: «Я бы ни за что не разрешила мужу пойти в кино или театр с моей подругой»! Насколько выше такой узколобости, такого собственничества и недоверия я себя чувствовала! Оказалось, люди правы. И как же больно ожгло разочарование!
Все перепуталось, а я ненавидела путаницу. Я-то думала, наш с Карлом уговор создавался специально, чтобы избежать ее. Он мог выбрать кого угодно – так почему ее, если это очевидно деструктивный шаг? Или это с самого начала было частью плана? Как я позволила так запросто собой манипулировать?
Пришел страж и хранитель дома. Запер дверь. Я слушала шаги на лестнице и боялась, что у меня сейчас начнется паника и я не сдержусь. Схватила какую-то книгу и притворилась, что читаю, закладка выпала – ее слова любви у меня на коленях. Он уже за дверью. Как мне вытерпеть его присутствие?
– Привет, – сказал Карл, вешая пиджак поверх кимоно. Зевнул. – Не скучала?
– Нет, – ответила я, удивляясь своему спокойному голосу.
Оказывается, я могла; это он не мог смотреть мне в глаза. Вообще-то он меня почти завораживал. Нечасто выдается шанс наблюдать за мошенником, быть свидетелем того, как он разыгрывает спектакль. Такая невыносимо правдоподобная ложь!
Карл снова зевнул. Да, он всегда зевал, если лгал; я заметила это, когда он разговаривал по телефону с родственниками. Только не замечала по отношению к себе. Раздеваясь, всячески демонстрировал усталость. Сейчас он был почти голый, с пылу с жару, из ее объятий и пожатий; я пробегала взглядом по целакантовой коже в поисках признаков совокупления. В мою постель он не ляжет, это точно, однако сразу говорить, что мне все известно, я не стану.
– Как работа? – спросила я, вновь удивляясь своему будничному голосу.
Опустила книгу, раскрывая карты. Не будь он так пьян собственными шалостями, заметил бы, что я держу ее вверх ногами и что руки мои дрожат.
– Собственно, встреча была в пабе.
– Серьезно? В каком?
– «Карета и лошади», – нашелся Карл.
Я демонстративно проверила время на телефоне.
– Поздновато… Остались после закрытия?
– Угу…
Он снимал носки, сидя на кровати спиной ко мне.
– По дороге никуда не заходил?
– Нет. – Скатал носки в рулон и убрал в тумбочку.
Подозрительная аккуратность.
– Даже к Несс?
Он молчал. Выкручивайся, урод!
– А, да… – неожиданно вспомнил он (крыса не знала, что попалась в ловушку). – Надо было помочь ей с бойлером…
Херня-трепотня (херня втройне, потому что он отродясь бойлерами не занимался, это делала я).
– А потом ты споткнулся и твой член случайно угодил ей в рот?
Карл судорожно дернулся.
– Что?
– Твой телефон мне позвонил, мандюк ты сраный!
