Не дала в молодые годы Люсины всему задуманному свершиться мерзкая старуха-генеральша. Когда её, молодую и полную радужных надежд, муж представил матери как свою будущую жену, на лице предполагаемой свекрови отразилась вся гамма чувств избалованной мужем генеральши, привыкшей вращаться среди таких же респектабельных дам, как и она сама.
Перед ней стояло существо, настолько нетронутое культурой и воспитанием, с таким ангельски-нахальным плоским личиком, что оставалось только тихо ахнуть и беззвучно заплакать. Весь внешний вид этой девочки не предполагал каких-либо эволюций и сказочных превращений. «Хабалка. Чистая хабалка», – решила генеральша раз и навсегда.
Люся, право слово, девица интеллектом не обременённая, но наделённая сверх меры отличной крестьянской смекалкой и твёрдой решимостью никогда больше не возвращаться в свой занюханый посёлок Светлое, из которого её вывез оглушённый её напором Миша, сразу всё про свекровь поняла. Вызов без объявления войны приняла, и потянулась тягомотная жизнь со шпильками, недомолвками, отдельным ведением хозяйства и с такой крепкой взаимной антипатией, что безобидного Мишу бросало в пот от одних переглядов молодой его жены со свекровью.
А когда начинались небольшие кухонные баталии, он срочно ретировался в выделенную им матерью крохотную угловую комнату, хватался за спасительные «12 стульев» и замирал эмбрионом до конца выяснения отношений этих двух любимых и таких не сговорчивых женщин.
Когда Люся понесла, свекровь попыталась кое-как наладить взаимоотношения. Ясно было, что с этой подводной лодки никому уже и никуда не деться. Сама генеральша на склоне лет не собиралась разменивать шикарную квартиру в центре на какие-нибудь мерзкие современные клетушки. Но и враждовать, в свете пополнения семейства, тоже было негоже. Единственное, что успела сумничать старуха, так это втихаря прописать в свою квартиру уже имеющуюся от старшего сына Глеба внучку. Чтобы хоть не всё прахом пошло после её, тогда ещё казавшейся ей далёкой кончины.
Прописать – прописала, но докладывать об этом не стала никому, даже любимому младшенькому Мишеньке. Это отчасти было ему маленькой местью за то, что умудрился жениться во время срочной службы на чёрт-ти чём. И привёз в дом из Калининградского захолустья эту штучку.
Люся родила крепкого мальчика и по приезде из роддома получила от свекрови царский подарок. Бриллиантовые серьги на платиновой основе, слегка подштопанной золотом. Бриллианты были крупные, чистые, как капля родниковой воды. От них пахло благополучием и устроенностью за версту.
К тому времени, оклемавшаяся в эстонской столице провинциалка, Люсенька уже обрастала полезными связями и знакомствами. Работала в комиссионке, одевалась с отменным вкусом и производила впечатление коренной таллинки. Причём таллинки авангардной. Никто бы не поверил, что эта щегольски одетая молодая, кокетливая женщина ещё всего лишь год назад крутила коровам хвосты на задах их большого на века сколоченного дома.
В этот крепкий, на века сработанный дом Люся поклялась себе не возвращаться никогда. Таллинн и только Таллинн давал ей всё, о чём мечталось, или почти всё.
Тумаки, которыми награждали её в воспитательных целях подвыпивший папашка и старший брат там, в Светлом, ни к чему не привели, кроме желания стать богатой и независимой женщиной и никогда не видеть отчего дома и задрипанного Светлого.
Таллинн полюбился сразу. Его спиральными лабиринтами закрученный Старый город. Дом торговли, в котором разбегались глаза от немыслимых по красоте вещей и вещичек. Квартира, в которой было всё: телефон, о котором в Светлом мечтать не приходилось. Красивая посуда, из которой ели каждый день, а не по великим праздникам.
И, наконец, компания, в которую ввёл её Миша. Сплошь – непутёвые представители еврейского племени. Не те, которые проводят жизнь, согнувшись над умными книгами или прилипнув к скрипочке, а здоровые спекулятивно-халдейски натасканные ребята. Официанты, мясники, лабухи из ресторанов, фарцовщики, ювелиры – короче, вся изнанка современного общества. Плавала в нём Люся, как рыба в воде, благодаря природному чувству юмора и потрясающей своей способности мимикрировать, во что и куда угодно.
Ещё пару лет назад не подозревающая, что это за зверь такой по прозвищу «еврей», она, не успев ещё осознать себя в этой компании, уже сыпала еврейскими анекдотами и словечками, правильно интонируя, и лучше Миши, ловя хитрые полунамёки застольных бесед и спичей. В этих развесёлых компаниях она на удивление быстро стала не просто своим человеком, а почти лидером. Приглашаема была всегда и везде, совершенно уже независимо от Миши.
