Эта женщина стала рабой бутылки, и желание убежать из этой кухни, от этих щербатых тарелок и стаканов было в один момент таким жгучим, что Ляля, устыдившись своего такого малодушия, покорно села, приняла предложенную хозяйкой рюмку и опрокинула её в свой сведённый брезгливой гримасой рот.
Но рюмка была выпита, ракета беседы и общения выстрелила, и потекла она, беседа, полноводной рекой воспоминаний, планов и надежд.
Разомлевшая Люська рассказывала Ляле о проведённой ею, Люсей, сложнейшей операции по выписке племянницы с её жилплощади:
– Прикидываешь, старая какой фортель отмочила. Я чуть с катушек не съехала, когда узнала, что Юлька у меня здесь вписана, ноги по колено стёрла, но шмындричку эту выписала! Теперь здесь хозяйка од.
– А Алёша? Как же Алёша? – с пьяным придыханием изумлялась Ляля.
– А что, Алёша, Алёша за мной пойдёт, куда бы мамка не уехала. Куда ему деваться то?
Ляля решительно не понимала, как можно, не считаясь с сыном, продать квартиру, в которой он родился и вырос. Вообще Лёшка всегда был очень симпатичен Ляле. Был он на лет пять старше её сына, но такой же беленький и нежный, только уж очень утончённый и нервный. Ляля вспоминала его тоненькую шейку, маленькие крепко сжатые кулачки и неизбывную тоску в его глазах, когда Люська втиснула его в трико и пуанты, отдав в балет в угоду веяниям моды.
Разговор мягко перетекал из одного русла в другое. Были перемыты косточки всем знакомым и отсутствующим приятельницам. Люсина голова уже начинала клониться на пышную грудь. Для страховки Люся подпирала голову ладошкой, но рука постоянно сползала острым локотком со стола. И голова беспомощно шмякалась, грозя угодить носом в нехитрые закуски.
Ляля заскучала. Засобиралась домой, но Люся не могла вот так отпустить свою подружку молодости, свидетельницу её яркой личной жизни, а теперь такого её жалкого состояния. Не могла она её отпустить такую пахучую, такую благополучную, не нагадив ей на прощание в душу.
– А помнишь, Лялька, как я ловко тогда тебя с долгом-то кинула, а ведь всё по закону, и не придерёшься! Голова у меня всегда хорошо работала, я и сейчас любого вокруг пальца обведу. Со мной не забалуешь! – хвастливо взвизгнула Люська.
– Знаю, знаю, – грустно подтвердила Ляля и пошла вызывать такси.
С трудом оторвав от себя злобно захмелевшую Люську, вышла из квартиры. Дома долго не могла уснуть, тревожили и будоражили воспоминания.
С трудом оторвав от себя злобно захмелевшую Люську, вышла из квартиры. Дома долго не могла уснуть, тревожили и будоражили воспоминания.
Деньги, действительно, Люська основательно зажала на полные четыре года, а отдала их уже тогда, когда они превратились в никому не нужные бумажки, и в любой семье хранились чуть ли не мешками.
Отдала перед самым введением кроны, когда их ни истратить, ни обменять было нельзя. Но вот как раз за это Ляля на неё зла не держала, а вот за то, что единственную любовь всей Лялиной жизни Люся растоптала, до сих пор простить не могла. Растоптала – не пожалела.
Был в Лялькиной жизни человек, от рук, глаз и голоса которого останавливалось сердце. С ним могла быть счастлива и была, и к браку всё шло, потому и в круг подруг своих его ввела.
На день рождения к Люське в «Глорию» с ним приволоклась. Справляли Люськино тридцатилетие. Лялька была на пять лет моложе и на двадцать лет доверчивей. Ничего не опасалась, счастья своего не прятала, а надо бы!
Люся глаз на красивого мужика положила сразу, но затаилась, танком не шла. Совместные посиделки, шашлычки: короче, окучивала его аккуратно. Как там у них сладилось, Лялька так и не узнала, любви не было – грех один, но, всё-таки, не устоял перед Люси принц её.
Слухами земля быстро полнится, и всё про амуры ихние вскорости Лялька узнала. Плакала, прогоняла, но любила так сильно, так безудержно, что простила. И он от счастья этого прощения с ума сходил, и уж точно к женитьбе дело шло.
Только вот сама-то Ляля простила, а тело нет. Перестало отзываться на любимые руки хмельной дрожью, и всё, что замирало внизу Лялькиного живота при одном только взгляде на любимого мужчину, уснуло, и ни какими ласками разбудить былую пылкую любовь не удавалось.
Так и расстались, в полном смысле слова рыдая в голос. Несостоявшийся жених тихо спивался в Питере, а Лялька ещё долго ходила, никому не нужная и замороженная. Думала, что так и останется одна.
Но пришёл другой. Посильнее, понапористей и заставил жить и любить дальше. Этот другой Люське оказался не по зубам, и Лялька уже с юмором, присущим только ей, наблюдала, как терпят фиаско все Люськины разрезы до пупа, все голые кофточки и головокружительные запахи, в которые та имела обыкновение заворачиваться. А тогда было так больно, что, казалось, боль изнутри рвёт тело пополам.
Проводив Ляльку, Люся прошлёпала в спальню, волоча за собой остаток «Метаксы», привезённой Лялькой. Если учесть, что в запасе была ещё нетронутая «Пшеничная», то вечер удался на славу.
