Билл считал этого пузатого человека в котелке безжалостным ублюдком. Пока тот стоял у барной стойки и пил пиво, ни один из посетителей — что мужчины, что женщины — не желал приближаться к нему, сколько бы пива приказчик ни сулил в качестве угощения. Но он расплачивался доброй ходовой монетой, и в тот вечер это была единственная приличная выручка Билла.
Приказчика звали Артур Тинсли, и он работал на расковщика из Бромсгроува, покупая и перевозя гвозди и продавая железные прутки гвоздарям. Женщины его ненавидели. Поговаривали, что он предлагал прутки бесплатно в обмен на возможность залезть гвоздаркам под юбку.
Зиму они кое-как пережили. Энни продолжала тренироваться во дворе с Джейни Ми, и Билл не возражал против того, чтобы девочка немного научилась драться, — все равно она не будет по-настоящему участвовать в боях или сражаться за титул. Он вспоминал, как в молодости видел в Лондоне женский бой: две здоровенные бабищи дрались раздетыми до нижних юбок и с распущенными волосами. В одной из пивных он стал свидетелем того, как знаменитые Джек и Дайна Макгинли устроили друг с другом показательный поединок, за которым наблюдали нарядные джентльмены, подбадривавшие бойцов и делавшие ставки. И те, кто ставил на Джека, проиграли. Билли поставил на первую кровь, и именно Джек, здоровенный мужик, получил от своей жены резкий режущий удар справа, от которого открылась кровоточащая рана над бровью.
Перри был рад, что ему не приходится работать, как его злому горбатому отцу. Билл добыл все необходимое собственными кулаками и головой и поклялся, что его Энни никогда не придется бить молотом по наковальне или спускаться в шахту, пока он остается ее отцом.
С возрастом он любил приемную дочь все сильнее. Из мрачной черноволосой девчушки, бросавшей злые взгляды и бормотавшей цыганские заклинания, она расцвела в прекрасную высокую девушку.
Свои блестящие волосы она стягивала простой черной лентой, а изящные руки Энни двигались с такой грацией и элегантностью, что в затуманенных глазах Билла выступали слезы. Кожа у нее была медового цвета, а взгляд темно-зеленых, почти черных глаз погружал мужчин в оторопь.
В ту ночь, когда в порт пришли чартисты, бастующие двинулись маршем к домам братьев Бэтчей, владевших литейным цехом, а потом к поместью Ардли, где жил сэр Эндрю Уилсон-Маккензи, член парламента и владелец шахты.
И где-то у закрытых ворот Ардли-холла в ту сырую туманную ночь капитан драгунского полка зачитал Акт о бунтах 1714 года, и сотни шахтеров, гвоздарей и литейщиков были атакованы кавалерией. Лошади ворвались в толпу, и драгуны принялись размахивать саблями. Мужчины и женщины падали прямо под ноги толпы; отовсюду неслись крики боли и ярости. Некоторым забастовщикам удалось перелезть через стены вдоль дороги и сбежать через поля. После первой атаки полк перегруппировался и пронесся в обратном направлении сквозь поредевшую толпу, добивая бегущих и еле бредущих раненых.
Сэр Эндрю наблюдал за расправой, сидя на лошади под зашитой запертых ворот Ардли.
Пострадавших было много, и несколько шахтеров побежали в порт за носилками и досками, чтобы унести тех, кто не мог идти сам. Остальная толпа рассеялась, опасаясь новой атаки.
Когда топот драгунских лошадей затих в темноте и капитан, не открывая ворот, доложил о произошедшем сэру Эндрю, на дороге остались два неподвижных тела.
Одним из убитых был валлийский чартист по имени Оуэн Хьюсон, а другим — Джек Молот. Он лежал, широко раскинув руки, посреди дороги, все еще сжимая в ладони длинную рукоять кузнечного молота, а на затылке зияла рубленая рана, в которой проглядывали белые кости проломленного черепа.
В переулке Джейни выдернула бандита из толпы, и он споткнулся, а я спросила:
— Ну, помнишь меня, Билли Стикс?
Теперь он еще больше раздался в плечах, а зубы у него почти совсем почернели. Он вскинул голову, ударившись затылком о красный кирпич, и взвыл:
— Какого дьявола?!
Благородство и приличия требовали подождать, пока он приготовится к бою, поднимет кулаки и встанет в стойку, но я заметила, как рука мерзавца метнулась к поясу за ножом, и больше не стала медлить. Со всей силы я атаковала его левой в челюсть, а потом наградила резким и грубым коротким ударом в лоб, распоров кожу, от чего мне на руку брызнула кровь. У меня не было бинтов, только голые кулаки — плотно сжатые, как научила меня Джейни, чтобы бить, не ломая себе кости, — но атака удалась на славу, и голова Стикса закачалась на шее, словно пытающийся встать жеребенок, которому всего час от роду.
Это было прекрасно — ощутить внезапную вспышку от удара, попавшего в цель, и увидеть, как поддается голова противника. Я словно пробила каменную стену.
Он пробормотал «сраная сука» и согнулся, и я уже приготовилась шарахнуть его сверху вниз по затылку, но тут увидела, как Джейни качает головой: ударить согнувшегося — все равно что бить лежачего, и ее это не устраивало.
