Зимой гвоздари забастовали, поскольку заказов стало мало, а за те, что еще остались, стали платить на два пенни меньше. Гвоздари голодали и просили хлеба по всему Типтону, а чартисты призывали к забастовкам. Радикалы хотели вывести на улицы заодно и шахтеров, и литейщиков, чтобы все прошли маршем к дому фабриканта и потребовали работы и справедливой оплаты. В те недели резко похолодало и каналы замерзли, а радикалы сновали повсюду, раздавая написанные от руки прокламации и листовки, или топтались возле заводской конторы в городе и призывали к забастовкам и маршам.
В тот вечер, когда все гвоздари и кузнецы собрались отправиться к дому хозяина завода, за мной зашла Джейни.
— Идем с нами, Энни, — предложила она. — Твои обидчики наверняка будут шарить по карманам в толпе. Мы найдем эту шпану и проучим.
Билл вместе с Кэпом остался в «Чемпионе», а мы с Джейни пошли к площади, где возле нового здания железнодорожной гостиницы собирались мужчины. Их были многие сотни. Некоторые держали в руках смоляные факелы, а гвоздари прихватили молотки и клещи, которыми размахивали, требуя повышения платы. Мистер Пик, чартист, стоял на ящике и толкал речь. В толпе попадались женщины-гвоздари и работницы шахт; все стояли рука об руку, распевая песни и стуча каблуками. Несколько шахтеров выстрелили холостыми зарядами из мушкетов, и над толпой взлетели снопы оранжевых искр. Облачка сладковатого дыма поплыли в сторону ворот конюшни, где стояли мы с Джейни.
И тут я увидела его. Билли Стикса. Он стал еще крупнее и сильнее, чем в ту субботу у канала. Стикс слонялся за спинами забастовщиков у выхода из переулка возле «Головы короля», и единственный большой масляный фонарь на площади заливал его ярким оранжевым светом. Здоровяк ежился от холода и бросал недобрые взгляды через плечи женщин. На нем была та же клетчатая кепка, что и в тот день, но теперь она словно съежилась по сравнению с головой. Вокруг шеи он повязал белую косынку.
Тут я вспомнила про Джейни, которая стояла рядом, и сказала:
— Вон он.
И она кивнула.
Толпа взревела, потрясая факелами, и с шумом хлынула по дороге на Вулвергемптон, распевая песни и размахивая в морозном воздухе молотками и клещами.
Билл Перри ни словом не обмолвился об облаках, которые начали затуманивать его зрение зимой сорок второго. Иногда ему казалось, что он всматривается сквозь облака пара, а если встряхнуть головой, он видел пляшущие перед глазами крошечные белые искры.
Но Перри об этом не говорил. Он продолжал разливать пиво, протирать барную стойку и слушать болтовню посетителей, набивающихся в паб почти каждый вечер. Во время забастовки он разрешал каждому взять четыре кружки в кредит, но никогда не записывал имена, и большинство посетителей выпивало намного больше за его счет. Рабочему человеку не обойтись без пива.
Обычно к семи вечера Билл уже ощущал тепло, спокойствие и умиротворение, какие дает только полное брюхо крепкого стаффордширского эля, и его не беспокоило, что сумма в ящике, где он держал выручку, постоянно уменьшается. Перри был готов поклясться, что зрение у него проясняется и даже становится острее после семи кружек теплого кисловатого пойла из бочек, привезенных с пивоварни. Но забастовка продолжалась, наступили морозы, и канал замерз, а зрение Билла с каждым днем становилось все более туманным и нечетким. Часто окружающие образы утрачивали цвет, даже в холодное и прозрачное утро, когда белый иней покрывал кирпичные стены и темные булыжные мостовые порта.
Вокруг хватало мужчин, да и женщин, которые были бы не прочь бросить вызов Биллу Перри, узнай они, что Громила слепнет и слабеет. И все же, как ни туманилось зрение, он не реже раза в неделю самолично выкидывал за порог тех, кто слишком громко чавкал или проявлял неуважение, сквернословил или с вожделением смотрел на его обожаемую Энни, кто заявлял, что не боится Громилы, чемпиона Англии. Всегда найдется мерзавец, которого нужно как следует проучить.
А еще были штрафы, вгрызавшиеся в стопку банкнот и монет в денежном ящике. Констебли и магистраты постоянно присылали Перри повестки за побои и нарушение общественного порядка, за подстрекательство к сварам в публичном месте, за продажу пива в неразрешенное время.
Тем временем хозяева заводов и шахт обратились в Билстонский работный дом, наняли его обитателей в качестве подмастерьев и заставили вкалывать полный день, пока забастовщики голодали и собирались возле железнодорожной гостиницы, чтобы послушать радикалов из Уэльса.
И пока стачка продолжалась, выручка «Чемпиона» все падала; в иные дни в пабе не продавали вообще ничего, бесплатно раздавая хлеб и пиво голодающим шахтерам и гвоздарям.
Расковщики и приказчики не уступали и не поднимали плату. Один из приказчиков, зайдя в «Чемпион», сказал Биллу, что гвозди и железные прутки везут из Бельгии за половину той цены, которую они просят за работу.
— Ничего забастовщики не получат, если не возьмутся за дело. Только голод и работные дома, — заявил он.
