Ничего, кроме ужаса перед начавшимся днем, Аманда не испытывала. Она быстро полила сад, покормила своих кур, налила им воды в поилку, разбросала их любимые арбузные корки, но не остановилась, как обычно, взять корку в руки и посмеяться над тем, как забавно они долбят дырку через слои – от розового к зеленому. Чем больше она думала о том, что наговорила вчера Сабрине, тем глупее себе казалась. Наверняка выглядела перед камерой жалкой деревенской дурочкой. Видно, потому Сабрина и решила ее прихорошить, потому и призвала на помощь своих парикмахера и стилиста. И ведущая, и Гордо объявили результат преображения «фантастическим», но никакой радости от своей якобы значительно усовершенствованной внешности Аманда не чувствовала. Такой стрижки у нее никогда не было, да и никому другому она не могла даже присниться, по крайней мере, ни одной нормальной женщине у них в Меринаке.
С поисками Мэй вчера тоже вышло не лучше. Она отправилась в «Мими», чтобы всего-навсего выяснить, почему сестра сначала написала «какого черта?», а через десять минут повернула на сто восемьдесят градусов: «Конечно-конечно, уже еду». Зачем заявилась сюда, вместо того чтобы выкрутиться и остаться в своем Нью-Йорке, как ей, несомненно, и следовало бы сделать? Так вот, когда она поехала в «Мими», Мэй она там не нашла, а напоролась на Энди. Энди стрижка понравилась. Он потребовал погладить свежий ежик там, где над шеей волосы были короче всего, и, когда его рука прошлась вверх-вниз по ее бритому затылку, у нее забегали мурашки там, где никаким мурашкам она давно уже бегать не позволяла. И он это, конечно, понял. Но Энди молодец – виду не подал. К ней не приблизился, а, наоборот, отступил на шаг, и она ему за это благодарна. Разочарована, может, немного, но об этом ему знать не требуется. Этот парень, по всему видно, не промах. Так что она ему не пара.
Вот бы сейчас набраться храбрости, послать подальше и Мэй, и ее инструкции и продолжать жить своей, по выражению Фрэнки, «прикольной жизнью». Но, послушавшись дочку и натянув ярко-голубую кофточку, Аманда потащилась на парковку перед «Мими».
Когда Аманда приехала, Мэй, веселая и жизнерадостная – видно, оттого, что волосы у нее были, как всегда, длинные, темные, блестящие и совершенно без всяких выкрутасов, – сидела на краю багажника своего арендованного хэтчбека. Все стекла в машине были опущены. Казалось, внутри настоящий детский муравейник. Но при ближайшем рассмотренни выяснилось, что там только Мэдисон играет за рулем в шофера и Райдер, который пытается вылезти наружу из открытого люка на крыше.
– Отличная детская площадка, – поприветствовала Аманда сестру. Мэй вскочила ее обнять, и Аманде ничего не оставалось, как тоже прижать ее к себе. Мэй никак не изменилась. Сама-то она, конечно, сейчас начнет кокетничать, скажет, что это не так. Джинсики, волосы прямые – наверняка щипцами распрямляет, – рукава рубашки закатаны ровненько, ни одной складочки, кроссовки на толстой подошве какой-то такой фирмы, о которой Аманда слыхом не слыхивала. Короче, дорогая столичная штучка. Даже запах дорогой, чистый, острый запах жимолости.
Но Мэй, во что ее ни одень, всегда остается Мэй. И выражение лица у нее такое же, как всегда: точно в любой момент готова сорваться с места, а ее, Аманду, спрашивает, почему та сидит сиднем и медлит.
И дети ее с ней. Племянников Аманда еще ни разу не видела, хотя и разговаривала с ними по Зуму. Разговаривала – это громко сказано. При каждом разговоре через Фейстайм они все время убегали и не слишком обращали на нее внимание. Неудивительно, так все нормальные дети делают, если лицо на экране не из мультфильма или не разговаривает тем дьявольским голосом, которым говорят ведущие детских образовательных программ. Занятые исследованием кнопок и ручек в машине, они и сейчас ее особо не замечают. Мэй поняла, куда она смотрит, и пожала плечами:
– Для нью-йоркских детей автомобиль – это новшество. Пускай играют – я все отдам за минуту покоя.
Это чувство Аманда хорошо помнит, но теперь ей его не хватает. Когда ее дети были маленькими, она была нужна всем вокруг: Фрэнк, Гас, Фрэнки – им всем то и дело хотелось до нее дотронуться, хотелось, чтобы она была рядом. а она, как теперь Мэй, хотела покоя. Знала бы она, что все это быстро кончится! «Я была тогда красоткой», – промелькнуло у нее в голове, и она смутилась, поняв, что это не строчка какого-то стиха, а фразочка из мюзикла «Кошки».
Мэй между тем распиналась про ее стрижку:
– Ты не представляешь себе, как это свежо. Тебе давным-давно надо было подстричься! Ты стала такая… Я имею в виду ты на сто лет помолодела. Такая хорошенькая, да еще с твоим ростом… Если бы могла, я бы тоже так подстриглась. Но с такой стрижкой я сразу стану похожа на мать. Это точно. Тут даже и думать нечего.
Дождалась… Она хочет сказать, что я выгляжу как старая вешалка, которой надо каждую неделю таскаться в парикмахерскую делать укладку? Хочет сказать, что она, Мэй, такой глупости делать ни за что не будет? Надо было все-таки найти ту бейсбольную кепку…
